Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 113)
«Птичья голова», как правило, не поднимал глаз на посетителей, никогда в глаза ходатаю не смотрел, утыкаясь вперёд, примерно в середину туловища. Проситель сам вынужден низко склониться к пролому в стене возле двери с совсем несмешной табличкой «Вход воспрещён под угрозой расстрела». Расстрел. Расстрел. Расстрел. Самое гулкое, самое острое, оно же самое избитое нынче слово. Расстрел – слышишь и в очереди за хлебом, и в трамвае, и в спальне приюта. Расстрел – кричат афишные тумбы, листовки с забора и клозетные ямы. Не потому, что листовками теми и газетёнками-однодневками подтирается «новый человек». А потому как у выгребной ямы истреблять проще, издержек нуль.
Сегодня «птичья голова» дёрнулась, вверх, вниз… и вдруг снова вверх. Вита близко увидала заметавшийся взгляд, нос-клювик, детские губы. Голова покрутилась вправо, влево, чуть склонилась вбок, по-птичьи. Из-за бумаг, громко опускаемых на столешницу и сбиваемых в стопку, послышался свистящий шёпот.
– Я запомнил Вашу муфту. Не по погоде. Вы забирали двух беспризорных. Больше не ходите сюда.
Вита тоже перешла на шёпот.
– Почему? У меня есть справка…мандат от директора. Вот бланки, печать.
Бумаги из муфты сунула в проём-прямоугольник. Навстречу ей рука не протянулась.
– Не ходите сюда ни завтра, ни послезавтра. Большего сказать не могу.
– Но почему? Я сотрудница трудовой школы, детского приюта.
– Дело не в детях. Вами заинтересовались. Вы хлопочете об одном арестованном.
– Он здесь?!
– Я не знаю. Я ничего не знаю. Я ничего не говорил Вам.
Писарь наконец перестал стучать стопкой бумаги о стол. И повысив голос, пропел гундосо:
– Перерыв на обед.
Окно захлопнулось. Вита собрала справки в муфту и медленно, толкаемая недовольными, пошла дортуаром и лестницей вон, на воздух, на волю, под мокрые деревья. Нужно осмыслить две вещи: главное – Сиверс здесь, и попутное – справляться о нём небезопасно.
Дома бросилась в глаза бледность сердитого лица Найдёныша. И голос грозный.
– Где тебя носит в выходной?
– Мой выходной. Не твой.
Но тут же примиряюще, глядя на грустную фигуру Виты, с опущенными плечами, еле волокущую ноги.
– Есть будешь?
Только уселась Вита за стол, умывшаяся и переодевшаяся, но не избавившаяся от застрявшего в носоглотке запаха «красного дортуара», как Липа устроилась напротив и принялась делиться распиравшими её новостями. Над миской горячего кулеша курился легкий парок. Редкие часы дома. В тихом, нестронутом уюте. Не прислушиваясь, не ожидая ничего другого, кроме очередных рыночных баек, Вита жадно сглотнула бульон с ложки, обожглась, и задумалась, рассказать ли Лавру о Сиверсе или не беспокоить. Но что-то необычно-сбивчивое в голосе Найдёныша заставило вслушаться в её речи.
– Во, лаврушка те попалася. К письму ли? Нет, к новости… Федька Хрящ утоп. Дарку увезли в «тифозник». А Миррка, как есть, выздоровела. А тебя всё нет и нет…
– Погоди, тараторка. Давай по порядку. Что с Хрящёвым?!
– Да, говорю же – утоп! В евоной яме с карасями. Изрядно пьяный.
– Откуда известно?
– С базару.
– И как верить таким новостям?
Вита ложку отложила, отодвинула тарелку с лаврушкой на краю.
– Да как не верить?! Сказывали, пошёл с ведром. Зачерпнуть. А скользко же, сыро. Туда и ухнул.
– Как нашли? Кто?
– Не знаю. Не откачали. В бараки «карета скорая» приезжала, да поздно.
– Тоне сказали?
– А мне почём знать? Я не говорила.
– А Дара куда увезли? Кто?
– Да-к, Лаврик и увёз. Приехал доктор с санитаром. На носилки его уложили. Лавр тащил, и санитар тащил. А доктор указывал.
– На чём увезли? Куда?
– Да ты ешь. Остынет. Тарантас подъехал с крестом на боку. Возчик там такой – дедок маленький, что твой воробей. Лавр голову Дарки к себе на колени устроил. А тот спит будто…или без памяти.
– Когда это было?
– Да перед полуднем. Я только кулеш поставила.
– Значит, часа два с лишним прошло. Ладно, ждать будем.
– Дарка скоро ли оправится?
– Вот вернётся Лавр, и всё узнаем.
– Вкусный кулеш-то?
– Вкусный.
– Ага, тебе кипятку пустого налей…
– Нет, правда. А про Тоню откуда знаешь, что выздоровела?
– Так сама погляди.
Вита через остеклённую террасу вышла в сад и свернула за угол дома во двор. Мирра сидела на ступенях крыльца, держась одной рукой за перила, вытянув ноги в валенках на босу ногу, щурясь на солнце. Прозрачность её картофельного оттенка кожи не шла ни в какое сравнение со слегка побледневшим лицом Найдёныша. Вита встала напротив ступеней. Мирра даже не подтянула юбку на голые колени.
– Здравствуй, Тоня.
– Не Тоня, а Мирра.
– Выздоровела?
– Полегчало.
– Ну и слава Богу!
– Небось, не рада.
– Я за тебя молилась.
– На что мне твои молитвы?.. Присосалась. Паразитируешь на мне?
– Что за глупости…
– Глупая? А только он со мной всё время. На руках таскал. Скипидаром грудь натирал…голую. Сорочку на мне менял. Твоя сорочка-то?
– Моя.
– Ну, не обедняшь.
– Тебе рано вот так выходить. В больницу бы.
– Нет. Я тут поживу…с Лавром.
– Как знаешь. Не надо ли чего?
– Святая. Нам ли, грешным, просить…
– А ты и впрямь выздоровела.
– Твоими же молитвами… Тебе вон в окошко стучать.