Галина Гончарова – Зима гнева (страница 77)
Так что в деревню Потап шел не с добрыми мыслями. Тяжко сироте на свете. Хоть и родня, а хуже зверья бывает…
Придремать Яна не успела.
– Тора Яна, у меня новости.
Потап был аж весь наскипидаренный. Яна посмотрела скептически.
– Что скажешь?
– Тора Яна, тут дело такое… троих положили в поместье. Самого тора, его жену и дочь. Иван, Надежда, Ирина, – перечислила Яна.
– Да. А говорят, мальчонка там у них был – так его-то и не оказалось.
Яна почувствовала, как на миг закружилась голова, ватными стали ноги…
Гошка, ты жив!!! Я найду тебя, сынок! Обязательно найду!!!
– А где он мог оказаться? Неизвестно? Ничего?
– Я с бабкой Лукерьей поболтал чуток, помогал ей ведра тащить от колодца. Она кормилицей была у Ирины Иванны…
– И?
– Говорит, если кто и может знать, так это лесник местный. Савватей.
– Почему?
– Бабка мялась… я так понял, что тайна…
– То есть все в курсе, но вслух не говорят?
Потап почесал нос, соображая, и кивнул.
– Вроде как так. Говорят, у него шашни с торой Надеждой были.
– Ага… давно?
– Давно. Но доверяла она ему сильно. И помогала крепко.
Яна задумалась.
– А где живет сей лесник?
– Дом-то я знаю. Да только лесника там нет.
– Почему?
Яна почувствовала знакомое ощущение. Отец говорил так – встала на след… вот, она встала… НУ!!!
– Говорят, пропал он!
– Когда?
– Аккурат того дня, как поместье спалили. Кто говорит – убили его, кто – с бляжьей девкой сбежал…
– Какой!
– Ну… блудной!
– А… – поняла Яна. – Как девку звать?
– Аксинья, навроде. Тора?
Яна в раздумьях вертела в пальцах острый нож…
– Надо подумать. Больше никто в деревне не пропадал?
– Нет, тора. Только лесник и ента… Аксинья…
– она одна жила?
– Нет, тора. У нее мать есть…
Яна кивнула.
– Дом покажешь?
– Покажу. Я все разведал… пойдем, тора?
– Нет.
Мальчишка посмотрел удивленными глазами.
– Тора?
– Ночью тот дом найдешь?
– Найду… тора, только там собака.
Яна махнула рукой.
– Разберемся…
Собака действительно не залаяла.
Евдокия мирно спала, когда к ее виску прижалось холодное дуло револьвера.
– Пискнешь – пристрелю.
– А… – задохнулась баба.
– Не бойся. Ты мне не нужна, мне надо знать, куда отправилась твоя дочь…
Каким-то шестым чувством, которое чудесно пробуждается под угрозой гибели, Евдокия поняла – лучше не врать. Ну и не стала.
– Савватей ее в город увез.
– Зачем?
– Внук у него. Сказал – родные умерши, пригляд надобен…
– И никого лучше деревенской проститутки не нашлось?
За дочь Евдокия обиделась, револьвер там, али что…
– Что б ты понимал…
– А ты объясни? – шепнула темнота. – Так, чтоб мне понятно было.
– Кто ж из баб так лесничиху-то обидит? А Ксюха, считай, отрезанный ломоть, соли, не соли, горьше не будет. Уже наплакалась… на то и Марфа не обидится. Она хоть баба крепкая, а не дура…
Яна поняла. Кивнула, забыв, что ее в темноте не видят. Деревня же!
Все связаны, где родством, где выгодой, где еще какими отношениями. И помочь Савватею с его внуком невесть от какой бабы – значит, сильно оскорбить его жену. И детей, естественно…
Кому ж охота нарываться? Кому надо свою семью подставлять? Ведь обидится лесничиха наверняка, а деревенская обида, равно как и деревенская память – крепкие. Спустя пятьдесят лет тебе пакость припомнят! Внукам твоим потычут!
Правнукам достанется нахлебаться!