Галина Гончарова – Выбор (страница 46)
Устя поклонилась, как положено, а сама глядела внимательно. И понимала — неладное что-то.
ТАК плохо свекровушка и после смерти своей не выглядела! Всю жизнь Любава моложавой была, стройной, пышнотелой, морщины едва заметны на лице, густые каштановые волосы с едва заметными ниточками седины, а сейчас…
Свекровка ровно высохла вся. Лежит, глаза запали, щеки ввалились, на лице морщины обозначились, и любому, на нее поглядевшему, становится ясно, что дрянь она редкостная.
Говорят, в молодости мы все хороши, а в старости — как заслужим. Вот, раньше Любава молодо выглядела, никто и не замечал, насколько она злобная. А сейчас хоть ты бабу-ягу с нее пиши.
Видно, что злая она. Что страшная. Устинье видно.
— Государыня Любава.
— Проходи, боярышня. Поговорить с тобой хочу.
Устя прошла, по жесту государыни на стульчик резной присела, ждала молча. Любава тоже ждала, и была та тишина нехорошей, давящей. Первой царица заговорила, не дождавшись от Устиньи ни взгляда, ни слова. Сидит боярышня, в окно смотрит, о своем думает, и глаза у нее равнодушные, и лицо спокойное, воробьи на ветке ее куда как более Любавы волнуют.
— Мы с тобой раз уж встречались, боярышня, поговорили, друг друга поняли, да время поменялось. Сейчас заново спросить тебя хочу — люб тебе сын мой?
— Я мужа любить буду, государыня.
— Значит, не люб тебе Федор.
— Не знаю я его. Мыслей не знаю, души не ведаю. Как можно того полюбить, с кем и словом не перемолвился?
— А Федя говорил, что на гуляниях виделись вы.
— Виделись, государыня, но для любви этого мало.
— Ишь ты… в мое время иначе было. Приказали замуж выйти — и пошли.
— И мужа полюбила, верно, государыня?
Устя улыбнулась чуточку насмешливо.
— Полюбила, — проворчала Любава, понимая, что обыграла ее Устинья. — ладно же. А готова ты сыну моему повиноваться?
— Испокон веков, государыня, муж в семье всему голова.
— А жена шея.
— Как скажешь, государыня.
Устя на Любаву смотрела, пыталась понять, что с той произошло. Вот не получалось у нее разобраться. Добряну бы сюда, или бабушку, а она хоть и видит, а понять не может, да и видит-то не все. У человека вокруг тела словно ореол сияет, когда посмотреть
У царицы вдовой оно тоже есть.
Только… ощущение такое, что этот ореол собаки драли. Клыками, когтями рвали, свисает он клочьями, от того царице и тяжко.
Сшить его? Вместе склеить? Можно и такое, да только Устинье до нее даже дотрагиваться не хочется. Еще с черной жизни противно.
Может, это и есть оно?
Явись Любава в рощу к Добряне, волхва ей помогла бы, нравится, не нравится, долг ее таков. А Устинья и не помогать может.
Ни к чему ей, пусть останется, как останется, уговорит царица кого — хорошо, а не уговорит, так и пусть ее, чай, сама Любава о других не думала.
— Сказала бы я тебе, — царица закряхтела недовольная. — Не пара ты Феденьке, понимаешь?
— Как скажешь, государыня.
— Попомни мои слова, счастливыми вам не быть. Даже когда женится мой сын на тебе, не будет вам ни счастья, ни благословения!
Устя только плечами пожала. Могла бы, так фыркнула б презрительно, вот нашла, чем пугать, после брака с сыном твоим — благословением? Да там весь брак проклятьем вышел, врагов так не мучают, сразу убивают!
— Как скажешь, государыня, так и будет.
— Уйди…
Устя поднялась, да и вышла. Лицо печальное держала, до самой комнаты своей не улыбнулась.
— Устя, как прошло все?
— Плохо, Асенька. Не по душе я царице Любаве.
— Ой…
— Асенька, ты сходи, попроси для нас чего сладенького, хоть яблок — тоску заесть.
— Сейчас, Устя.
И только когда дверь закрылась за Аксиньей, смогла Устя упасть на лавку и тихо, злорадно рассмеяться.
Было ли такое в черной жизни?
Было!
Только и государыня Любава в силе была, хорошо себя чувствовала, и сама Устинья глаз поднять не смела, и разговор другим оказался.
Как сейчас помнилось:
Как Устя догадалась о любви своей промолчать? Чудом Божьим, не иначе, не узнал никто. А потом и замуж она вышла, и все равно молчала, молчала… ненавидела!
Свекрови помогать?
Не была Устя никогда настолько доброй, даже в той, черной жизни — не была. Робкой, запуганной, безразличной, наверное… не доброй!
Не готова она для Любавы что-то делать. Тем более… а как это выглядеть должно?
Устя раскроется, силу свою покажет, уязвимой станет… для кого?
Бабушка не просто так сказала, что в доме Захарьиных
Ой как могла. Устинья цену ее страху Божьему отлично знала, не боялась Любава, лишь вид делала, напоказ крестилась, а была б ее воля, и рукой не повела бы.
Хороша она собой была, никто не спорит, но с чего царь ее выбрал, да так полюбил, что на других не смотрел? Может, не просто так?
Что ж сама Устинья-то дурой такой была, что ж не думала, не расспрашивала? Столько всего могла увидеть, услышать, и все мимо пропускала, нарочно вмешиваться да вслушиваться не хотела, от всего сторонилась.
А как бы ей сейчас все это помогло!
Ничего, она сейчас будет ушки на макушке держать, сейчас все разузнает.
Хотя… все меняется. И разговор уже другой получился, и Любава другая стала. Почему так?
Потому что сама Устинья изменилась. И другого ответа у девушки не было.
А вот КАК это повлияло и НА ЧТО?
В этом Усте еще разобраться предстояло.