Галина Гончарова – Выбор (страница 48)
Нельзя Бориса надолго от себя отпускать, но как быть, когда муж все ночи в храме проводит, молится? Народ млеет, конечно, быдло слюнявое! Ах, какой у них царь-то православный!
А ей что делать?
Она б до мужа и в храме добралась, да Патриарх там… уж больно не любит ее Макарий, наверное потому, что ему уж давненько бабы без надобности…
А, и пусть его!
Вот сейчас она сил наберется — и мужем можно будет вплотную заняться. Никуда от нее Боря не денется! И не таких переламывали!
Царица еще раз в зеркало погляделась, прядь волос поправила — и уверенно шагнула в ведомый ей потайной ход.
Боярин Ижорский Михайлу в коридоре встретил.
— Поздорову ли, боярин?
Михайла первым поклонился, как и положено.
— Не жалуюсь, — боярин за смышленым парнем продолжал наблюдать. И нравилось ему увиденное.
И план был у боярина.
— Не хочешь ко мне в гости прийти, Михайла?
— Ежели пригласишь, боярин.
— Чего ж не пригласить? Приходи, обедом накормлю, с семьей познакомлю, чай, плохо в столице жить, а родни толком и не знать, не иметь?
— Плохо, Роман Феоктистович, ох, плохо. Ну так что ж поделать, сам знаешь, боярского во мне только фамилия, а остальное трудом вырывать приходится.
— Понимаю, Михайла. Вот и поговорим, как бы так сделать, чтобы и труд на благо пошел. Ты хоть и при царевиче, а земельки нет у тебя. И доходов особых нет. Но это все и поправить можно
— И как я поправлю такое, боярин?
— Когда будешь старших слушаться, все у тебя будет.
— Чего ж и не послушать, умных-то людей, боярин?
— Вот и приходи, покушаешь, послушаешь.
— Когда, боярин?
— Через недельку грамотку пришлю, или сам скажу, как встретимся.
— Хорошо, боярин, благодарствую за внимание, за ласку.
Роман Феоктистович парня по плечу потрепал, кивнул, да и ушел.
Была, была у боярина своя беда. Любимая дочь Гликерия.
Родилась она хоть и боярышней, да ты с нее хоть бабу-ягу пиши! Тощая, носатая волосенки жидкие, да и характер не ахти… избаловали девку, жалели ее за некрасивость, с рук не спускали, вот и избаловали.
Вот и вообразила Гликерия, что ей только царевич сказочный надобен. А царевич-то… нужна ему была та Ижорская! Аж четыре раза и все мимо!
А вот Михайла куда как попроще, но за сказочного царевича он Гликерье и сойдет, как раз, с него хоть парсуну пиши какую, до того хорош!
Собирался боярин по-простому дочери мужа купить. Имение у него было на Урале небольшое, отослать туда молодых и пусть живут. Лушке муж, боярину душевное спокойствие, а то ежедневные бабьи-то истерики в доме здоровья не добавляют, да и жена успокоится…
А Михайла — что его при Федоре ждет? Почитай, ничего хорошего. Царевич его ничем серьезным не одарит, сам от брата зависит.
Так что предложение боярин сделает, вот посмотрит еще немного на зятя будущего и сделает. Согласится Михайла, не дурак же он! Не красавица жена будет?
Так что с того?
К чему ей красота, когда приданое хорошее. А красивых и крестьянок довольно, чай, найдет Михайла, кого в стогу повалять…
Согласится он, точно…
Видел бы боярин глаза Михайлы — злые, жестокие, он бы к нему и близко не подошел. А Михайла позволил себе на секунду маску сбросить, о другом подумать.
А ведь от Ижорского и выгоду получить можно. Им с Устиньей деньги нужны будут, много денег, Михайла любимую в черном теле держать не собирался, да и сам уж к жизни хорошей попривык. Вот и возьмет он ее за счет Пжорского.
Погоди боярин, ужо тебе…
Долго Борис ждать не стал, тем же вечером снова к Усте заявился.
— Что, Устёна, погуляем с тобой по ходам потайным?
— Как прикажешь, так и будет, государь.
— Устёна, хватит меня величать, кому другому государь, а тебе до смерти Боря.
— Прости, Боря, не привыкну я никак.
— А ты привыкай, привыкай. Люб тебе Федор, не люб, все одно я тебе жизнью обязан. Считай, ты мне уже родная, уже своя, ровно сестрица младшая, любимая.
Не того Устинье хотелось, не о том мечталось, да она и малым удовольствуется! В той, черной жизни, только и думалось — был бы жив! Здоров! Счастлив!!!
Пусть не с ней, а был бы! Улыбался, Россой правил, ребеночка своего на руки поднял — что еще надобно⁈ Любви его?
Не братской, а иной?
Заелась ты, Устинья Алексеевна. Вспомни, как в келье выла, руки кусала, пыталась от боли душевной избавиться! Не выходило!
Вспомни, как сердце твое черным огнем вспыхнуло, да и в пепел рассыпалось! То-то же… помни — и каждому мигу рядом с любимым радуйся!
— Не говори о таком, Боря. Даже и слушать не хочу, ничем ты мне не обязан.
— О том мне лучше знать. Сегодня переодеваться будешь?
Устя в ответ улыбнулась.
— Не буду, государь, заранее я переоделась.
И правда, сарафан на ней простой, серый, рубаха домотканная. А все одно, даже в простой одежде она куда милее разряженных боярышень. Вот бывает такое — тепло рядом с человеком, хорошо, уютно… так и Борису было.
С Маринушкой — огонь и искры.
С Устей — ровно на волнах качаешься, ласковых, спокойных, уютных… совсем все разное.
— Пойдем тогда, Устёна?
— Пойдем, Боря. Не знаю, удастся ли мне чего почуять, но попробую.
— Попробуй, Устя. Надобно. Не хочу я жить и удара в спину ждать, не хочу абы кому довериться.
Устя кивнула и пальцы свои в протянутую ладонь вложила.
А руки у Бориса горячие. А у нее холодные… и постепенно в его ладони отогреваются тонкие пальцы, теплеют. И Устя успокаивается.
Сходят они, да посмотрят. Все хорошо будет у них, а ежели и придется ей кого другого положить — поделом!
Она и не испугалась, когда дверь потайная за ней закрылась. И у Бориса с собой свеча, и для нее он свечку принес, толстенькую такую, восковую, в удобном подсвечнике.
— Ровно стоишь, Устя?
— Да, Боря.
— Вот, возьми свечку, так тебе удобнее будет.