Галина Гончарова – Отражение. Зеркало любви (СИ) (страница 85)
Когда ей доложили, что герцогесса сегодня раздает всем, кто попал под руку, и вовсе не монеты, Ровена даже не колебалась, а просто прошла и постучалась в двери покоев Марии-Элены.
- Ваша светлость, я могу вам чем-то помочь?
- Ребенком занимайся, - рыкнула Матильда.
- Ребенок у няньки, - отозвалась Ровена. - Так что?
- Все в порядке, - огрызнулась Матильда, даже и не думая отворять дверь. - Не переживайте за меня, я еще всех переживу.
Это Ровену чуток успокоило.
- Ваша светлость, я точно не могу вам ничем помочь?
- Точно! Займись ребенком! - рыкнула Матильда, которой вовсе не хотелось, чтобы кто-то стал свидетелем ее разговоров с Марией-Эленой, или того, как девушки мечутся по комнате, или... да мало ли?
Нервы - не казенные.
Отказ, разве что чуть более вежливый, услышали и Ардонские. А Лорену, которой стало просто интересно, послали далеко и образно. Да так, что Матильда сама собой восхитилась.
Лорена не восхитилась но задумалась, что такое 'антисоветчик', какая 'Чукотка' по ней плачет, и кто такой 'Волдеморт', за которого ей посоветовали выйти замуж, и временно отвяззалась.
А девушки продолжали нервничать настолько, что не спустились даже к ужину. И с радостью нырнули в забытие сна.
В одном Рид был полностью прав. Узнай супруга о его ране, ее бы точно ничего не остановило.
Матильда Домашкина.
Как известно, здесь - не лучше, чем там.
Плюс этого 'здесь' только в том, что на работе плакать некогда. Да и работала в основном Мария-Элена, Матильда только подсказывала.
Как стать специалистом?
Найти себе учителя, постоянно находиться рядом с ним и учиться, учиться, учиться...
Это с Марией-Эленой и происходило. Работать ей нравилось, Матильда оказалась неплохим учителем, так что девушка уверенно себя чувствовала в роли секретарши, да и помощника тоже.
А вот Матильда переживала и нервничала.
Мария-Элена успокаивала сестру, как могла, но к вечеру выглядела так, что Давид встревожился.
- Что случилось? Малена?
И что тут было сказать? У сестры муж пытается бунт задавить, а я нервничаю?
Девушки выбрали промежуточный вариант. Вранье, конечно, но не до конца. Малена вздохнула.
- Я все о родных думаю. И письмо то перечитывала... которое Булочников жене написал. Не любил, всю жизнь прожил с постылой бабой, а вот ведь как повернулось...
Давид пожал плечами. Как человек с двумя сестрами, он знал, что женщина - существо непредсказуемое, и понимать его иногда не надо. Только поддержать и посочувствовать.
- Можно я еще раз письмо посмотрю?
- Конечно...
Ксерокопия письма перекочевала в руки Давида Асатиани.
Мужчина вчитался, потер подбородок, на котором к вечеру появилась синеватая тень щетины.
- Странно как-то.
- Неужели? - удивилась Малена, которой как раз ничего странным не казалось. Мало ли, как жили, когда пора умирать приходит, люди по-разному поют...
- Странно. Циник, купец, предприниматель, который вырос в борделе, женился ради титула - и такие нежности?
- Может, и правда любил?
Давид покачал головой.
- Нет. Малена, ты у меня чудо, но в мужчинах совсем не разбираешься.
Девушка и спорить не стала, молча развела руками. И то верно, откуда в монастыре мужчины? И вместо дурацкого кокетства поинтересовалась:
- А что тогда? К чему было все это писать? О ребенке сообщить?
- Все так и подумали. И сто лет думали, - согласился Давид. И довольно улыбнулся. - А я бы не только о ребенке подумал, но и о его наследстве.
Малена, будучи герцогессой, поняла его мысль с полувзгляда.
- Ты считаешь, что Булочников спрятал где-то свои капиталы - те, что не смог вывезти, и написал об этом жене? Иносказательно?
- Умница, - Давид коснулся губами пальцев девушки.
- Но почему не поняла его жена? Дети?
- Я на досуге почитал немного о твоем прадеде. Его жена, обедневшая графиня, умерла через два года после эмиграции. Насмотрелась всякого во время бегства, заболела, слегла... то, что творилось в стране, любого подкосило бы. Деньги в семье были, но не так много, чтобы век прожить безбедно, дети принялись устраиваться в жизни, торговать, крутиться, потом война грянула...
Матильда и не помнила таких подробностей, но готова была поверить.
- Если бы в письме было 'зарыто наследство старушкино под камнем на площади Пушкина', это бы не пропустили? А лирика... детки просто не задумывались об этом?
И ведь верно.
Да, мы любим своих родителей. А кто знает, как зовут мальчика, который был первой любовью вашей мамы? В каком классе впервые поцеловался папа? С кем потерял невинность? С кем танцевал школьный вальс? Как объяснялся матери в любви?
Так, к примеру.
Иногда эти истории передаются в семье - к зависти других людей. А иногда уходят под завесу времени. И кому интересно, что у твоей бабушки было два кота, и их звали Васька и Дымка, или что твой дед обожал овчарок, а ему в детстве купили таксу? И сам-то ты можешь этого не знать.
Ушли в прошлое времена дворянских усадеб, где висели галереи портретов, а хозяева могли рассказать о каждом из своих предков. Ушли... и не сказать, что это к лучшему.
Давид развел руками.
- Думаю, да. И не задумывались, и не знали...
- И письмо лежало себе, как семейная реликвия. А внукам уже и начихать было, - согласно кивнула Малена. - Тогда - что? Это шифр?
Давид покачал головой.
- Шифр надо посылать тому, кто в нем разберется. Графиня - и шифры?
Малена могла сказать, что она - герцогесса, но... ведь и верно? Какие шифры? Не разобралась бы, она ж герцогесса, а не племянница господина Бенкендорфа.
- Анаграмма? Литорея? Или надо читать каждую четвертую букву, к примеру?
- Нет, Малечка, не совсем так. Я подозреваю, что разгадку надо искать в той части, которая выглядит более лирически. Вот смотри...
Помнишь ли ты сад, который стал свидетелем нашей первой встречи? Ах, как буйно цвели розы, как пьянил их аромат, и я чувствовал себя молодым, словно и не было за плечами этих лет. Но самой прекрасной розой была ты.
Золотом сияли твои глаза, и ангел парил над нами.
Молюсь за вас ежечасно.
- Хм-м... думаешь? А где они встретились?
Давид развел руками.
- Где угодно. Тут можно гадать до умопомрачения, если не сохранилось дневников или свидетельств очевидцев - кстати!