в нетерпенье-смерть
Перелилась.
И стиснуло виски…
«О чем читать…»
О чем читать,
когда сама себе сюжет?
Что книги?
Будто ноги – есть ли, нет.
Недалеко, хотя б и есть,
на них уйдёшь,
Что книги эти?
Отгалдят, как молодежь,
Лишь до зари они друзья,
а дальше врозь.
Лишь ты, единственный, – в глаза —
не вдаль, не вкось.
Лишь ты, единственный,
не в тексте – во плоти.
А сколько виться той веревочке?
Плети
Мне кружев праздничных
русалочий наряд,
Плети, неважно,
сколько времени подряд.
«Зацепилось море за берег…»
Зацепилось море за берег,
Встало на якорь.
Я тоже стою на якоре,
Вечна моя стоянка —
Улица, дом,
Оконная прорубь в небо —
Небесный пейзаж
В движенье вечное окунает.
«Я черная субстанция ничья…»
Я черная субстанция ничья,
Во мне трепещут клеток фитильки,
И я иду вдоль черного ручья,
На нем последних листьев угольки.
Он тянется, как горлышко реки,
Вот просверком отбитые края —
Вдруг холм и роща,
рощи и холмы.
А главное, что ведь рукой подать
До дома моего – моей тюрьмы.
Кто нагадал? Тут нечего гадать —
Все просто так, все просто, ни за что.
Края души объемлют окоем.
Остаток срока —
мне ведь дали 100 —
Располовиним, доживя вдвоем.
«В крылатке рваной тучи мчался смерч…»
В крылатке рваной тучи мчался смерч,
И гнул стволы, и заголял подолы
Дрожащим кронам, и белёсоголым
Казался лес, ничком готовый лечь.
Тьма шла с залива дождевой стеной.
В ней вдруг являлся Иоанн Кронштадтский.
Святой ступал по водам, Божьей, братской
Любовью к нам сиял за пеленой.
Петергоф
Котел небес кипит, как в прачечной,
В парах лилового и синего,
На фоне зелени горячечной
Фонтанов лес белее инея.
Богов расплавленное золото — 
