Галина Доронина – День, который не кончается (страница 3)

Вокзал встретил меня привычным гулом и типичным запахом поездов, кофе и шаурмы. Я взяла стаканчик капучино, нашла свой вагон и втиснулась внутрь вместе с потоком других людей.

Воздух в плацкарте был спертым, словно здесь годами не открывали окон, хотя откуда-то из тамбура тянуло сквозняком.

Мое место было нижнее. Я закинула сумку под сидение, прислонилась к стене и посмотрела в окно.

Поезд дернулся и тронулся точно по расписанию. Москва медленно поплыла мимо: сначала задворки вокзала, потом промзоны, потом первые перелески, окрашенные октябрем желтыми и оранжевыми красками.

Женщина напротив тут же начала чистить вареное яйцо, мужчина залез на верхнюю полку, отвернулся к стене и засопел. Вторая верхняя полка пока пустовала.

Поезд нес меня вперед. За окном медленно темнело. Леса сменялись полями, поля – снова лесами. Вагон мерно покачивался. Я сделала глоток кофе, достала шоколад, отломила дольку и решила, что все будет хорошо. Аргументов в пользу этого решения у меня, конечно, не было, но иногда и ненаргументированная позиция – тоже позиция.

Лес за окном сгущался.

Глава 2

К вечеру следующего дня за окном был Урал.

Сутки в плацкарте пролетели одновременно быстро и медленно.

Женщина с соседней полки сошла на какой-то станции ночью. Я слышала сквозь дрему возню и шуршание пакетов. За то время, которое она провела в поезде, ею были съедены четыре яйца, две куриные ножки и бесчетное количество бутербродов. Все это она запивала сладким чаем, который ей приносила проводница в стакане в красивом металлическом подстаканнике. Я читала книгу и мысленно удивлялась тому, как это все в нее влезает.

Верхняя полка так и осталась пустой. Мужчина за сутки спустился ровно дважды: сходить в туалет и купить в вагоне-ресторане сосиску в тесте.

Я читала, спала урывками, снова читала.На перрон я вышла в половине девятого вечера.

Воздух был другим, более холодным, с запахом хвои и близкой воды. Ноги после суток в вагоне слушались плохо. Я постояла минуту, привыкая к неподвижному пространству вокруг, перехватила сумку поудобнее и пошла искать автовокзал.

Он обнаружился в десяти минутах ходьбы. Это оказалось приземистое здание с расписанием на пластиковой доске и буфетом, где продавали пирожки с капустой и растворимый кофе в бумажных стаканчиках. Я взяла и то, и другое, нашла деревянную скамейку у окна и приготовилась ждать.

Автобус до Светлоборска отходил в десять вечера.

Ночь в автобусе – это отдельный вид аскезы. Жестко, неудобно и совершенно невозможно заснуть. Пассажиров было немного: дремлющая пожилая пара, мужчина с большой спортивной сумкой на коленях и девочка-подросток в наушниках, которая не спала всю дорогу и смотрела в окно.

Я тоже почти не спала. Смотрела, как фары вырывают из темноты полосы асфальта, обочины и стволы деревьев. Лес за окном был плотным. Темные ели премежались березами, горящими последней желтой листвой. Иногда проплывал одинокий фонарь над съездом в какую-то деревню – и снова темнота.

Я думала об этом рюкзаке. То, что его не нашли раньше, только подтверждает мою теорию о том, что его подбросили совсем недавно. Ну не может рюкзак пролежать почти сорок лет в лесу и остаться целым. Значит, мистификация. Кто-то хочет убедить всех в том, что это рюкзак одного из участников экспедиции. Осталось только посмотреть документы и убедиться, что это подделка.

В шесть утра автобус с лязгом затормозил у автовокзала Светлоборска. Небо было тёмно-синим, только у горизонта едва намечалась серая полоска рассвета. Я вышла на холодный воздух, поморгала и огляделась.

На пустой стоянке стоял уазик. Рядом с ним – пожилой мужчина в телогрейке, который, увидев меня, бросил недокуренную сигарету в урну.

– Варвара Дмитриевна? – спросил он.

– Она самая, – улыбнулась я.

Он кивнул, молча подхватил мою сумку и закинул на заднее сидение.

– Михалыч, – представился он, когда я взгромоздилась на переднее сиденье. – Здесь нет ремней, – добавил он, заметив, что я пытаюсь нащупать ремень безопасности.

Я вздохнула и посильнее вжалась в сиденье.

Михалыч завел машину – двигатель отозвался низким рокотом, – и мы тронулись с места. Светлоборск кончился быстро. Мимо промелькнуло несколько улочек с закрытыми магазинами, церковь с золотой маковкой, заправка – и все. Дальше шоссе нырнуло в лес, и деревья сомкнулись по обе стороны.

С каждым следующим километром дороге становилась все хуже и хуже. Сначала это была проселочная, укатанная полоса. Потом она прекратилась в какую-то раскисшую глину, в которой застревали колеса. Машину нещадно трясло. Кажется, за эту поездку я обзаведусь красочными синяками. Ну и под конец уже просто осталось направление между деревьями, которое кто-то когда-то решил считать дорогой. Лес поступил к машине вплотную. Я видела, как еловые ветки задевают борт.

Михалыч рулил молча, и это меня вполне устраивало.

Рассвет так и не начался, уступив место серому низкому небу.

Наконец Михалыч затормозил. Уазик послушно замер.

– Дальше не проехать, – сказал мужчина. – Лагерь там, впереди, за деревьями, пехом иди.

Ну что ж, "пехом", так "пехом".

Я вышла, закинула сумку на плечо и посмотрела вперед.

Передо мной простиралась плотная еловая стена, в которой просматривалась узкая тропа. И где-то там впереди, судя по запаху, – костер.

Я торопливо пошла по тропинке. Лагерь возник из деревьев внезапно. Четыре брезентовые палатки зеленого цвета, навес на алюминиевых стойках, а под ним – столы, ящики и раскладные стулья. У дальнего края поляны тихо тарахтел генератор. Пахло соснами, смолой и дымом от костра. Я остановилась на секунду, просто чтобы вдохнуть этот терпкий воздух полной грудью.

Потом поежилась от утренней прохлады и улыбнулась. Природа всегда действовала на меня успокаивающе.

– Варвара Дмитриевна! – голос Петра Семеновича прервал мой сеанс релаксации.

Я обернулась. Ко мне спешил пожилой мужчина. Шестьдесят с небольшим, лысина, бородка, очки с толстыми стеклами, которые сидели немного криво. Я знала его уже несколько лет. Спокойный, методичный, с какой-то внутренней неторопливостью. Но сейчас он выглядел иначе. Движения у него были нервные, взгляд – рассредоточенный.

– Варвара Дмитриевна, – повторил он, подходя ближе. – Слава богу, добрались. Как дорога?

– Нормально, – сказала я. – Что-то случилось?

– Ничего. То есть ничего нового не случилось. – Он поправил очки. – Идемте, я покажу вам документы.

Ну прямо с места в карьер. А ничего, что я только с дороги? Но было заметно, что Петр Семенович нервничал. Это было очевидно и немного тревожно само по себе. Он был человеком, которого трудно выбить из равновесия каким-то рюкзаком с документами. Значит и правда что-то с ними не то. Но не мог же рюкзак телепортироваться сюда из восемьдесять седьмого года! Это абсурд! Но Петр Семенович выглядел очень взволнованным.

Он схватил меня за руку и повел к длинному раскладному столу, накрытому клеенкой. На нем были аккуратно разложены находки.Я поняла, что отдохнуть с дороги мне не светит, поэтому положила сумку на раскладной стул, достала тонкие перчатки и надела на руки.

Рюкзак был первым, что бросалось в глаза. Советский, цвета хаки, с металлическими застежками. Я наклонилась ближе.

Ткань была целой. Я примерно представляла, как могут выглядеть вещи, пролежавшие в лесу несколько десятилетий, поэтому с уверенность могла сказать: это рюкзак провел в лесу максимум несколько дней. Ткань была слегка выцветшей, но, если с этим рюкзаком ходили в походы, это было нормальное явление. Никакой плесени, никаких следов гниения, нитки на швах не истончились. После многолетнего лежания ткань должна была деформироваться, но этого не наблюдается. Я медленно выдохнула через нос. Паниковать пока рано, еще нет ни одного доказательства того, что это тот самый рюкзак пропавшей экспедиции. Что-то еще меня смущало, но я не могла понять, что именно. Я решила пока рассмотреть остальные вещи и вернуться к рюкзаку чуть позже.

Рядом лежали полевые дневники. Они были потрепанными, но опять же не выглядели так, словно прошло почти сорок лет. Я аккуратно взяла первый и открыла на середине.Почерк был аккуратный, записи шли по датям, коротко и четко: координаты, азимут, описание пород, образец номер такой-то. На первый взгляд ничего необычного, просто рабочий журнал полевого геолога. Проблема в том, что полевой геолог, заполнявший журнал, пропал много лет назад. Я перелистала еще несколько страниц. Бумага не пожелтела так, как должна была. Да, страницы слегка потемнели по краям, обложка была потерта, а в районе корешка – небольшая вмятина, но все это просто говорило о том, что дневником пользовались. Но точно не о том, что он пролежал в лесу почти сорок лет.

Я это знала точно, потому что работала с архивными документами, которые пролежали и дольше. Бумага становится хрупкой, ломкой, она меняет цвет неравномерно, приобретает специфический, затхлый запах, немного похожий на старый подвал. Я невольно поднесла раскрытый журнал ближе к лицу и осторожно вдохнула.

Сырость и дым от костра. Никакого запаха времени.

Я закрыла журнал и отложила его. И тут до меня дошло, что показалось странным в самом рюкзаке.

От него пахло костром и легким запахом табака. Ну не может так пахнуть рюкзак, пролежавший десятилетия в лесу. Это нереально. Версия о телепортации рюкзака из восемьдесят седьмого года меня не устраивала категорически хотя бы потому, что я вообще не верила в эту паранормальную чепуху. Бумага в журнале, судя по плотности, советская, это тоже можно организовать, если знать, где искать. Только вот кому и зачем нужно, чтобы здесь и сейчас всплыла экспедиция Селиванова?