Галина Чередий – Ведьма. Открытия (страница 29)

– Нельзя, Люсенька, никак нельзя. Всполох-то тебя уже все одно захватил, а всполох это что, по-твоему?

– И что?

– Часть от целого, – буркнул Данила, нахмурившись явно озадаченно и совсем невесело. – Ох…фигеть можно. Часть.

– Это только часть? – опешила я.

– Так и есть, Люсенька, – кивнула бабуля. – Больше намного, чем у меня или у матери твоей, но часть.

– А у вас тоже… – я беспомощно переводила взгляд с мамы на бабушку. – Но я никогда не замечала…

– Тоже-тоже. Как, ты думаешь, я сразу ведьмака-то опознала?

– Я подумала, мама тебе по телефону сказала.

– Нет, сама я вижу. И кто нелюдь и кое-чего другое, но по мелочи. И, как думаешь, без всполоха маманя твоя бестолковка горемычная отца твоего приворожить смогла бы, да пятнадцать лет почти рядом удерживала?

– Ма-а-а?! – Я вытаращилась на нее в изумлении, а мама грустно улыбнулась и отвернулась к печке, мимолетно кивнув.

– Шибко уж она влюблена была в отца твоего чуть не с детского сада, вот и притянула, пусть и не нарочно. Разок пуговицу на рубашке ему пришить ей случилось, и все. А как у тебя, их первой живой дочери дела впервые женские начались, так та ее магия и иссякла. Такой порядок, Люсенок.

Иссякла, и он умчался от нее и от нас аж на другой континент, компенсируя пятнадцать лет неволи? Что же, наверное, я начинаю папу понимать.

– Так что да, у всех нас по капельке, по частичке есть силы, у Ленки вон разве что еще не проявила она себя, но она молодая еще. А твоя часть мало того, что не нашим мощью чета, так еще явно не самая лучшая. Ты думаешь, почему тебе надо от мужчин подпитываться? Нет в тебе целости без полной силы. Один голод давний и недобрый от того вырвался и до тебя добрался. Ведьма та проклятущая своим голодом тебя иссушить хотела, но что был ее голод, даже смертельный, по сравнению с могуществом голода силы нашего рода древнего.

– А… – я озадаченно заморгала, – то есть когда будет эта самая целостность, то я опасной в этом смысле быть для окружающих, в том числе и мужчин, перестану?

– О себе так-то в первую очередь думать надо, – фыркнул ведьмак, но по прежнему как-то без веселья. Что-то кажется мне, что он уже десять раз пожалел, что связался со мной и моей геморной недосилой.

– А вот тут не прав! – нахмурилась бабуля. – В том и отличие нашей природы от обычной ведьмовской. Вредить людям против нее.

– То есть если бы мой пра-прадед не накосячил и не стал мерзавцем, то они бы с Доляной жили бы себе до старости спокойно?

Выходит, мою мечту о нормальной жизни с одним человеком раз и навсегда рано перечеркивать безнадегой и видениями бесконечной череды одноразовых любовников?

– Так и было бы, – кивнула бабушка. – Сила свое прибрала у них уже.

Первенец, точно. Но как по мне стремно и жестоко. Вот же блин! Но живут же вон себе чайлдфри и ничего. У кого-то прихоть, а у меня суровая жизненная необходимость.

– А если у меня вообще не будет детей, то как все будет?

– Да как без детей-то, Люсь? – всплеснула бабуля руками.

– Ну я же не совсем без ума и сердца, чтобы под ним ребенка носить и знать, что он однозначно обречен.

– То наша плата, Люсенька. Роду нельзя дать затухнуть никак. Последние мы.

– Так, я на эту тему спорить не стану. Род там или не род, а такое решать за меня ни у кого права нет. Тема закрыта! – отрезала я.

– Молода ты еще совсем, – вздохнула старшая родственница. – Рано с тобой речь об этом вести.

Я решительно мотнула головой, отмахиваясь от спора о таком.

– А если я найду все, но, вместо того чтобы полную силу получать, и этот всполох как-нибудь обратно запихаю. Возможно такое?

– Вот балда, выгоды своей не понимающая, – пробурчал Лукин, закатив глаза.

– Того я знать не могу, внученька, – покачала головой бабуля. – Я тебе сразу же сказала – все что знаю, то со слов маминых, большего мне было не положено.

– Я знаю, – влез ведьмак. – Как ты “обратно запихаешь”, пока контроль полный не обретешь? Нет, василек, сначала как ни крути, а все принять и овладеть придется, а потом уже решать, чего, куда и в каком объеме запихивать.

А глянул пристально так, с ухмылочкой, что я без труда прочитала “да черта с два ты сможешь потом отказаться”. Ну, поживем поглядим.

В дальнем углу вагончика, как раз в районе откидного столика, где Данила оставил угощение местной домашней нечисти, заскреблось, отвлекая меня от воспоминания-переваривания моей новой судьбы неполноценной носительницы силы и полноценной подопечной Лукина. Я оторвалась от задумчивого созерцания уже полной темноты за окном, где едва угадывалось мелькание все таких же огромных снежинок, и глянула туда, где скреблось. По спине пробежал неуютный холодок от воспоминания о нападении злобного домовика в съемной квартире. Ведьмак сказал, что тут вряд ли будет своевольничать домовой, скорее уж какой-то там овинник или потерявший жилье банник. Они типа не склонны нападать, ведь полных прав хозяйничать, как у домовых, у них нет, но могут пошуметь и спать мешать, прогоняя не приглянувшегося гостя, вещи там украсть и попрятать или попортить, но без экстрима. Но мне все равно стало страшновато. Конечно, я уже имею обширный опыт общения с домашней нечистью, вон даже в маминой квартире мне мельком домовой показался и соизволил “Благодарствую!” мрачно буркнуть, забирая с блюдца на полу пирожок со сладким творогом. И когда прощались в прихожей, из угла выглянул и покивал благосклонно. Но тот домовик все равно ведь почти свой, он меня с детства знает, а от местной живности черте чего ждать.

Я щурилась, напрягая глаза и силясь рассмотреть тайного визитера, в то время, как возня становилась все громче. Я глянула на ведьмака, размышляя, не разбудить ли мне его и чем мне это грозит. Затроллит он меня за то, что почти безвредной домашней нечисти испугалась, или обойдется? Возня подозрительно начала напоминать звуками драку, только по-тихому, и я таки встала с койки и шагнула вперед, одновременно поближе к Лукину и месту непонятного действа, как вдруг мне прямо в лоб прилетела одна из печенюх, оставленных овиннику Данилой. Я ойкнула и совершенно на автомате поймала падающую сдобу в ладонь и швырнула обратно, но тут же пожалела.

– Я извиняюсь, но швыряться вот так невежливо, – пробурчала я, делая еще шаг вперед и ближе к ведьмаку и продолжая вглядываться. – Если вам не понравилось угощение, могли бы просто сказать, и мы бы завтра вам другое что-то…

Договорить я не успела. Из темноты на меня с огромной скоростью выскочило и стало быстро надвигаться нечто. Бесформенный сгусток черноты видимой даже на фоне общей тьмы с огромными круглыми оранжевыми глазищами. У меня от неожиданности даже горло перехватило, и я только глухо булькнула и шарахнулась, когда эти пылающие злобой кругляши практически налетели на меня. Потеряв равновесие, я повалилась боком на спящего Данилу, успев однако заметить, как темное страшилище пронеслось мимо, а вот вслед ему прыгнуло еще одно. На этот раз доступное для рассматривания, невзирая на полумрак и скорость передвижения. Существо было вполне себе человекообразным, хоть и маленьким. Полметра ростом где-то, но какое-то очень тощее, одни кожа и кости из-под неряшливых лохмотьев и несуразно длинные палки-руки и ноги с коленями назад. Седые длинные редкие лохмы вокруг большой проплешины и такая же жидкая длинная бороденка. Оно подобно кузнечику-переростку прыгнуло вслед темному бесформенному существу и сцапало его за край окружающей тьмы, как за плотную тряпку. И, вцепившись, так же прыжками поволокло обратно в тот же угол, из которого они и появились. Но проводить их молниеносное передвижение до конца глазами я не успела, потому как Лукин стремительно перевернулся, будто и не спал вовсе, и подмял меня под себя.

– Ты видел это? – в шоке спросила его, еще и не думая сопротивляться.

– Еще как вижу, – фыркнул он. – И то, что вижу, мне очень нравится. Хотя могла и не так долго собираться.

– Блин, Данила, тут у нас по вагончику монстры шастают и печенюхами швыряются, а ты за свое!

– То есть ты уже перестала дуться и готова признать себя моей? – Он для конкретности немного стиснул одну мою грудь.

– Я же серьезно!

– Эх, василечек-василек, когда же ты поймешь, что и я серьезней некуда, – покачал он головой и несмотря на то, что продолжал ухмыляться, прозвучал как-то странно. Будто сожалел. Опустил голову, потерся мимолетно носом о мою шею и тут же вскочил, будто был игрушкой с жесткой пружиной внутри. Раз – и на ногах. – Какие еще монстры заставили тебя запрыгнуть в мою койку, рассказывай, я их отблагодарю как следует.

– Один бесформенный, как будто из сгустившейся темноты, с огромными оранжевыми глазами, – пояснила я, садясь на кровати, но ноги не спуская. И внезапно сожалея, что лишилась его тяжести и тепла. – Он швырялся и потом кинулся на меня. А второй тощий, вот такого роста, руки-ноги дли-и-инные, коленки назад, и он этого первого поймал и поволок.

– Совсем-совсем бесформенный? Ни рук, ни ног, ни даже щупалец каких? – Я кивнула. – Хм… А плач детский тебе не слышался?

– Нет, – ответила, припоминая. – Возня была сначала, вроде как дрался кто, но по-тихому.

– А соски не чесались, грудь не распирало, в животе по особому не тянуло?

– Чего? Лукин, ты опять…

– Люськ, я это кроме шуток.