Галина Чередий – Одинокая лисица для мажора (страница 42)

Он оборвал вызов, не став слушать моего очередного “спасибо”. Я повернулся к Лаврову.

— Ага, слышал, — кивнул он и прибавил газу, — но штрафы за ваш счет, если что, Антон Вячеславович.

— Просто Антон, а! — уставился я в лобовуху, мечтая полететь вперед со скоростью звука.

— Проставляюсь! — крикнул оперативнику, выпрыгивая из тачки практически на ходу и наблюдая, как моя мать выходит со двора корниловского коттеджа.

И пребывала она явно в ярости. Чего наговорила Лиске? Если сорвалась, могла много чего и совсем не хорошего. Мама у меня собой владеет мастерски, как-никак всю жизнь моего отца терпит, его характер, похождения налево, да и меня. Но если срывается, мало никому не бывает.

— Антошенька, сынок! — она остановилась и протянула ко мне дрожащие руки, так, будто нуждалась в опоре, без которой упадет.

— Мам, зачем? — я шагнул к ней и обнял, она в ответ вцепилась в мои плечи как-то чуть ли не отчаянно. И заплакала, шокируя меня. Я никогда не видел, чтобы моя мать плакала. Никогда.

— Ты ни разу со мной не увиделся за это время! Не приезжал, не звонил!

Стало вдруг стыдно до тошноты. Правда это. Я после похищения и не подумал с ней повидаться. Но мы раньше тоже могли не видеться месяцами, хоть и жили в одном городе, не говоря уже о моем отъезде за бугор. И никогда ее это не задевало и не волновало. Мне так казалось.

— Я думал ты злишься. Из-за свадьбы этой.

— Я злюсь! Я просто в бешенстве! Но ты мой сын! Единственный, а из-за этой…

— Ма! — отстранил я ее, держа за плечи. — Не надо. И слез не надо. Ничего не изменят ни слова, ни слезы. Нечего тут менять, мам.

Она смотрела пристально на меня с пару минут, постепенно беря свои эмоции под обычный железный контроль и вытирая глаза платком.

— Когда ты таким стал? — спросила она как будто больше у себя, а я пожал плечами. У меня нет ответа на это, я никаких переломных изменений в себе не ощутил так-то. Таких, что раз — и мир по-другому видеть стал.

— Я пойду, мам. К ней, — стоять на месте, даже с ней, даже осознавая, что надо, — это как наживую себе нервы ножом полосовать.

— Ты же осознаешь все последствия, — мама не спрашивала, но я все равно кивнул. — Что же… значит, ничего уже не поделать. Ладно, до встречи, сын.

Ни объятий, ни дежурного поцелуя в щеку. И на заднее сиденье садилась уже мама, какой я привык ее видеть — ледяная невозмутимая особа королевских кровей. А я шагнул к калитке и уперся пальцем в звонок, да так и держал, пока она не распахнулась и передо мной не предстала явно заведенная не на шутку моя мелкая.

— Мажор! — произнесла она, прищурившись зло. Неужто мама ее так обидела, что прилетит сейчас мне?

— Ли… — только открыл я рот, когда она сграбастала меня за рубашку и рывком втянула во двор, с грохотом захлопывая калитку. И тут же буквально вскарабкалась на меня, обвивая руками и ногами. Вогнала безжалостно ногти в затылок и столкнула наши рты с такой силой, что мигом стало солоно. Я подхватил ее под ягодицы, сжав их и застонав в ее рот от наслаждения. Развернулся, упирая мою девочку спиной в полотно забора, и просто ухнул в наш поцелуй. В башке грохотало так, словно и в разуме и во всем теле одна за другой лопались стальные изуверские оковы.

Можно-можно-можно! Можно эти губы, что чуть ли моих не жаднее, можно ее тело в моих лапах бесстыжих, можно ее вкус допьяна, можно дышать ее ароматом, можно ощущать жар между ее ног, которым она трется о мой стояк, зверски изголодавшийся. Нам все теперь можно! И стоны, не поймешь сразу: ее или мои эти, и мягкость ярких кучеряшек полными горстями, и невесомость под ногами — все это тоже можно.

— Скучал… п*здец просто… — прохрипел, дав только глоток воздуха обоим.

— Все? Все, да? — не столько спрашивала, сколько требовала моя рыжая, целуя мое лицо коротко и часто, будто метила-метила всего, чтобы ни одного места без ее следа. А я тоже тыкался, куда придется, губами, тиская ее и втираясь еще плотнее.

— Все, Лись… Все… Насовсем уже… Не забыла меня?

— Забыла… Сдался ты мне… — А сама все целует и целует, да еще и всхлипывать начала. Глаза пьяные, щеки-губы полыхают, ерзает передо мной, руками под рубашку полезла. — Только попробуй теперь… Еще хоть раз… От меня…

— Я от тебя никогда и не уходил, мелкая. Не от тебя… Но завтра уеду.

— Каверин! — с ходу перешла на рык она, дернувшись в моих объятиях. — Ты надо мной изде…

— Тш-ш-ш! — поймал я ее губы снова, успокаивая. — По работе. Всего на несколько дней! А сейчас поехали ко мне, а? Лись, я тебя хочу адски просто. Я от твоих писем обдрочился весь просто. Все ладони в мозолях, клянусь!

— Ты первый начал писать такое! Думаешь, мне легче было?

— А ты себя ласкала, м? Обо мне думала и трогала, Лись? — спросил и зашипел, потому как по ощущениям, кто яйца как в кулаке стиснул. — Су-у-у-ука-а-а-а! Ли-и-и-исссь! Помираю реально. Поехали, а?

— На чем, Каверин?

Бля, вот это я тупанул! Надо было Лаврова попросить подождать. Такси сюда черт-те сколько ехать будет. А потом еще до старого дома Камневых сколько. Все, я точно покойник.

— Твоя комната? — нагло предложил я. Корнилов с пацаном в офисе, сам видел.

— И нас опять поймает Корнилов и в этот раз точно прибьет тебя?

— Похер. Если я сейчас же не буду в тебе, то мне и так кранты!

— Не драматизируй, Каверин.

— Да я еще сильно преуменьшаю масштаб бедствия, мелкая, — пробормотал, толкнувшись между ее ног, чуть не размазывая Лиску по забору.

Она ахнула, голова ее запрокинулась, отяжелевшие вмиг веки прикрыли одурманенные глаза. Я снова принялся зацеловывать ее горло, открытое сейчас моим нападкам. Лиска же заерзала на мне, упираясь пятками в мои ягодицы и требуя новых толчков. А мне еще раз десять так — и спущу ведь в штаны. А пох*й! Лишь бы с ней.

— Нет-нет! — захныкала Лисица моя, останавливая меня, и, вывернувшись из моего захвата, съехала на ноги и схватила меня за руку. — Пошли! Только тихо, в доме Лена больная.

Для большей конспирации мы крались наверх на цыпочках, хотя всю секретность портило гневное шипение Лиски, которую я без конца лапал на ходу то за грудь, то за задницу. Потому как пройти целых два пролета, не делая этого после того, как не видел и не трогал столько времени, — миссия, бля, невыполнимая.

Ввалились в ее комнату, и Лисица моя тут же развернулась и потянула с меня рубашку, забив на треск ткани. Пойду я, чую, отсюда снова, как бомжара, в лохмотьях, да только срать мне на это.

— Убери-убери! — тихо, но свирепо зарычала моя грозная Лисица, ныряя под неподатливую ткань и наклоняясь, чтобы добраться губами до обнаженной кожи на моем животе.

— Ох, бля-я-я! — выдохнул сквозь зубы, сдернув и отшвырнув уже наверняка тряпку, а не рубашку, а она взялась за мою ширинку. — Лись… голодная моя девочка… да?

Я перехватил у нее инициативу, содрал домашнюю футболку, обнаруживая отсутствие лифчика, толкнул вниз ее пижамные штаны на резинке, так что они зависли в самом низу лобка, открывая мне почти все, но еще скрывая самое вкусное. Изловил ее жадно шарящие по мне руки и, сковав запястья одной рукой, поднял их и прижал к стене над ее же головой. Пару секунд продержался, сжирая ошалевшими от счастья зенками результаты труда своего. Моя почти обнаженная девочка, вытянутая почти в струну у стены, извивается, силясь освободиться, гневно и голодно зыркая из-под тяжелеющих от возбуждения век, хватает воздух рвано, то кривясь, то облизывая губы от нашей общей жажды, сиськи с острыми съежившимися сосками режут мне глаза, живот вздрагивает, спину то и дело гнет.

— Каверин!.. — потребовала гневно. Ну и все на этом. Хватит простых рассматриваний. Невмоготу же обоим.

Отпустил ее запястья и накрыл ладонями груди, снова нырнув в поцелуйный заплыв. Вот уж стихия, в которой тонешь, не сопротивляясь, кайфуя от потери воздуха и отсутствия опоры под ногами. Чем глубже тебя тянет, тем охотнее тонешь и без зазрения совести тянешь с собой любимую.

— Да не могу я больше! — всхлипнула Лиска и уперлась с неожиданной силой в мои плечи, принявшись толкать к своей кровати.

Я подчинился ее напору, пятясь, и плюхнулся в итоге на задницу, и тут в заднем кармане хрустнуло.

— Да ну бля же! — опомнился слишком поздно я и взбрыкнул, выуживая из заднего кармана уже приспущенных джинсов махонькую коробочку, обшитую белоснежным атласом. Само собой, раздавленную почти в лепешку. — Вот же я баран безмозглый, Лись! Увидел тебя — и опять стал только нижним мозгом думать.

— Это что, мажор? — остановилась надо мной мелкая, глядя настороженно и даже, как мне почудилось, немного тревожно, пока я вынимал, слава богу, уцелевшее кольцо из останков упаковки. — Ты это из-за слов Корнилова, что ли? Что типа без печати он нам жить вместе не даст? Так ты забей.

И она даже дернулась отступить от меня, но я резво сцапал ее за руку и затянул, преодолев легкое сопротивление, себе на колени. Поднял ее кисть между нами и стал целовать центр ладони, не давая сжать пальцы в кулак.

— Это не из-за Корнилова, Лись, — сказал ей, когда она, наконец, расслабилась и, облизнув с оттягом ее палец, стал надевать на него кольцо. — Это даже не для всего гребаного мира, чтобы показать всем, что ты моя. Это для тебя, Лись. Чтобы знала уже наверняка. И чтобы я знал, что ты все до конца осознаешь и между нами никаких непоняток больше в этом вопросе.