Галина Беляева – Портрет властителя ада (страница 6)

И этой ночью, занимаясь рукоблудием, я для разнообразия представляю ее. В мыслях я даже допускаю, что она девственница, отчего становится еще приятнее и жарче. Мне неимоверно хочется переспать с ней наяву.

Сам себя не узнавая, в воскресенье я листаю оставленные Лилькой лекции и удивляюсь собственной усидчивости.

А следующим утром меня ждет сюрприз. Шутя спросив охранника, зачем он старосту пустил в наш дом, я слышу, что таково было распоряжение Юрия Андреевича, персонально по этой даме. Я аж замираю.

Так от Николая Михайловича я узнаю, что Лиля уже однажды бывала в нашем доме в мое отсутствие. Зато папуля дома был. С ним она и уехала спустя час.

Я понимаю, конечно, что наткнулась она на Литвинова, скорее всего, случайно, когда пришла меня просвещать, а позже он просто ее подвозил. Но этого часа вполне хватило бы грамотному политику, чтобы завербовать эту дурочку и призвать повлиять на меня.

Я все же не исключаю Лилькиной симпатии ко мне. Лишь со мной она возится, пытаясь взывать к разуму, но теперь ее слова звучат для меня как-то по-другому… Неискренне. Желание покорить ее, а вместе с тем и покориться ей стремительно убывает.

Отец и сюда влез. И снова внес раздор. Должно быть, он недолго ее убеждал. Таким, как он, отказать трудно. Может быть даже, она доносила на меня.

Это удар, и приходится он как раз ниже пояса. В институт меня даже ноги не несут.

Недавнее перемирие с папашей оказалось кратковременным. А мне так хотелось еще недолго побыть его сыном.

Желание поговорить с Юрием Андреевичем насчет старосты берет верх над чувством самосохранения, и я решаю навестить его и предъявить претензии. Чувствую себя почти Шерлоком Холмсом, успешно раскрывшим вселенский заговор. Всю дорогу до офиса готовлю злобные реплики, но отца снова не оказывается на работе. Кристина обещает, что он скоро будет, если никто не вторгнется в его планы, любезно предлагает мне кофе, и я решаю подождать.

По старой привычке опускаюсь в кресло у стены, где порой сидят ожидающие, разваливаюсь и утыкаюсь в телефон, не желая мешать Кристине работать. Она, как всегда, загружена под завязку. Краем глаза я продолжаю посматривать на нее, восхищаясь совершенными изгибами тела и потоками карамельного цвета волос на хрупких плечах. Печально признавать, но вытравить из своей головы ее образ у меня не получается. Как бы я ни старался и сколько бы ни уверял себя, что ее можно заменить другой. Та же Лиля, не уступающая ей в уме и красоте, – просто девушка из толпы, в то время как Кристина – это светлое пятно во тьме моего угрюмого существования.

А потом в приемную заходит какая-то «выдра» – женщина под сорок, одетая с иголочки и взирающая по сторонам с высокомерной брезгливостью. В этом она даст фору даже моему занудному папаше. Она интересуется у Кристины о занятости Юрия Андреевича, тяжело вздыхает, оставляет на ее столе какую-то папку и просит набрать в случае его появления. И уже собирается уйти, как ее взор привлекает моя разморенная фигура. Не выходя из образа пофигиста, я подмигиваю ей. Женщина округляет в удивлении глаза и начинает расспрашивать, каким ветром меня занесло в депутатский офис. Складывается впечатление, словно я в стрингах пришел в церковь. Ну и сразу советует мне обратиться за помощью к депутату посредством электронной почты. Я говорю, что не умею пользоваться клавиатурой, и расплываюсь в блаженной улыбке, наблюдая за ее негодованием. А потом дерзко добавляю, что все, что хочу, скажу ему при встрече, а она может проваливать из приемной, если мои драные джинсы оскорбляют ее взор. Короче, мы сцепились. И она даже грозит вызвать охрану, а потом обращается с претензией к секретарю. Кристина и открывает ей глаза на то, что я сынок Андреевича.

У этой стервочки аж дар речи пропадает. Она минуты две молча смотрит на меня. А потом встряхивает головой, словно пробуждаясь, и цокает обратно в свой террариум.

Мы с Крис смеемся, как дети, и я вдруг вижу ее абсолютно другой: еще совсем юной и в душе веселой девчонкой, способной на шалости. Но это длится очень недолго. Она быстро возвращается к работе, заметив мой пристальный взгляд.

Литвинова я так и не дожидаюсь, зато кофе напиваюсь на неделю вперед. На обратном пути заглядываю к Сене – программисту. Он труженик не хуже тракториста. Просто мега-мозг. Года три работает у отца. Тот очень доволен. Паренек рассказывает мне, что какой-то придурок на крыше многоэтажки изобразил отца в ненадлежащем виде. Ну честное слово, будто я его голым нарисовал. И что он хотел запросить записи камер близ этого дома, чтобы вычислить паршивца, ибо почерк знакомый – видно, художник безобразничает не первый раз, пора бы прижучить. Вот он – век технологий. Нигде не скроешься. Я аж начинаю нервничать. Но Сеня меня успокаивает, сказав, что отец в итоге отказался выяснять личность художника, а просто распорядился смыть граффити. Да, у папаши свои причуды. Кто его поймет. Может, просто посчитал ниже собственного достоинства за отморозками вроде меня гоняться.

Домой я возвращаюсь под вечер и сразу замечаю машину отца. Странно, что так рано. Но еще больше меня удивляет, что самого его я встречаю не где-то, а в своей комнате. Он сидит на кровати, держа на коленях стопку моих рисунков, которые рассматривает с нескрываемым интересом.

У меня словно сердце останавливается. Я замираю в дверях, даже не смея его уличить в посягательстве на мое личное пространство.

Кого я только не изображал в своих работах: и абсолютно чужих мне людей, таких как старичка на скамейке, и его самого с мамой. Маму, конечно, я рисовал чаще, но получалось хуже. Время стерло из памяти четкость ее безупречных линий, и я опирался на случайные фото. А вот сам отец всегда выходил хорошо. И теперь он рассматривает мои труды, а я словно язык проглотил.

Всю дорогу до офиса и обратно я думал о том, как с ходу начну предъявлять претензии и корить его за то, что сует нос в мою личную жизнь, превращая ее в ад. А теперь… я просто молча ожидаю его реакции. Становятся понятны его мотивы, когда он отказался выяснять, кто художествовал на крыше. Он заподозрил меня сразу, потому и пришел сюда в поисках улик. Может, он и не видел спортивную сумку с баллончиками краски под кроватью, но и моих рисунков вполне хватило, чтобы угадать стиль.

Я вмиг забываю про претензии и тупо жду, когда он скажет вслух все, что думает обо мне, а заодно огласит свой приговор. Но он складывает рисунки обратно в папку, хлопает по ней рукой, убирает в сторону и поднимается. В его взгляде читается холод, более ничего. В такие моменты он кажется старше своих лет. Мне даже стыдно становится, несмотря на то что я усердно уверяю себя, что он и сам не святой. Но отец не ругает меня. Странно.

– Хорошо рисуешь, – говорит он как-то отстраненно и проходит мимо, покидая мою комнату.

В душе все перемешивается. Становится так неприятно и даже дышится тяжелее.

Глава 7

Следующие несколько дней отец общается со мной редко и довольно холодно. Но в этом как раз ничего особенного нет. Я не стал говорить ему про Лилю. Черт с ним. Зато теперь буду с ней осторожнее. Лекции я ей вернул, а заодно сказал, что дел с ней иметь не хочу, ибо она не в моем вкусе. Почти не обманул. Ей, конечно, не понравились мои слова, и она хотела было еще что-то сказать об учебе и ответственности, но я просто ушел. А она, видимо, ошарашенная тем, что ее отверг обалдуй вроде меня, даже не посмела пойти следом, дабы вразумить.

Ну а Литвинов так и не поведал мне о том, что его портрет стал украшением крыши шестнадцатиэтажки, как и о том, кто, по его мнению, его создатель.

«Портрет властителя ада» – так я подписал тогда свое творение, и за эту подпись мне неудобно вдвойне.

Тогда я еще не знал, что все мои неудобства вскоре смоются новой порцией ненависти к собственному родителю.

Все происходит в день рождения бабушки. Об этом дне я предусмотрительно напомнил отцу за сутки. Не знаю наверняка, слышал ли он меня, потому как в этот момент был поглощен чтением бумаг, разложенных прямо на барной стойке, словно ему своего кабинета не хватает. Не отрывая взора, он нахмурился, словно припоминая, а потом кивнул мне. Я сказал, что буду ждать его дома в шесть, в надежде к семи оказаться на торжестве.

И жду… жду и еще раз жду. Звоню, но он не берет трубку. Тогда я набираю охранника и узнаю, что он все еще в офисе. Туда я и отправляюсь. Уже поздно. Здание опустело, но меня пропускают. Злой как черт, я лечу с твердым намерением наорать на забывчивого родителя. Но, войдя в приемную, останавливаюсь. На столе, среди бумаг и папок, стоит женская сумочка, а на ней лежит шелковый шарфик. Вещи явно принадлежат Крис, но ее самой нет. Первая мысль: «Вот гад, сам домой не торопится и девчонку замучил», – но потом… я явственно слышу посторонние звуки из кабинета Литвинова. И хотя четко понимаю причину этих звуков, не поверив собственным ушам, подхожу поближе на ватных ногах и осторожно заглядываю в приоткрытую дверь.

– О боги! – Я даже зажмуриваюсь на мгновение.

Мои самые страшные подозрения сбылись. Крис лежит на животе поперек отцовского стола. Ни блузки, ни лифчика на ней нет, а голую спину прикрывают лишь разметавшиеся волосы. Ее черная юбка задрана до пояса, а сзади ее дорогой начальник, распаленный страстью, с плескающейся похотью в глазах, по-звериному жестко вколачивается в нее. Он даже не снял пиджак. Галстука нет. Рубашка расстегнута на несколько пуговиц. Его руки яростно сжимают ее бедра.