Гала Узрютова – Я с вами не разговариваю, или Страна Женя (страница 2)
– Она тебе что, рот заклеила?
– А тебе?
– Ты как с дядей-то разговариваешь?
– Такой дядя, значит.
– На самом деле я тебя понимаю. – Он закурил и выпустил дым, отвернувшись от меня. – Мы вот тоже с сыном не говорим.
– А что это вы с Димкой так?
– Перестали понимать друг друга, в некотором роде. Не о чем больше говорить стало. Да я вообще почти ни с кем не говорю. И с продавцами не говорю. Это не какой-то мой выкрутас, это принцип. Давно тебя не видел. Большая совсем стала.
– Мне родители вообще сказали с тобой не общаться. И не говорят почему.
– Вот он что придумал.
– Кто?
– Не важно. Болтовня это все. Все проблемы в мире происходят от слов. Чем больше люди говорят, тем больше у них проблем. Людям пора замолчать, пора послушать, что скажет мир, узнать, чего он хочет.
– И чего же он хочет?
– Люди болтают и болтают, и за всем этим мы не слышим того, что говорят нам деревья, горы, реки.
– О, понеслась.
– Некоторые считают, что у меня крыша поехала, но я тебе скажу, что я научился все это слышать. И мир стал со мной говорить. Послушай тоже, там есть что послушать. Многое ты вообще не знаешь. А лучше бы тебе знать, потому что там такие вещи, такие вещи. Не хочу пугать, но это впечатляет, в некотором роде. Иногда даже шокирует.
– И чего ты добиваешься своим молчанием?
– Чтобы люди прислушались к природе, к планете. У меня уже есть единомышленники. Ни одного лишнего слова.
Зазвонил телефон, и дядя полез в сумку. Взял мобилу, посмотрел на дисплей и убрал ее.
– Ого, у тебя что, мобила есть? Она же кучу денег стоит. А сказал, что не разговариваешь. Зачем тогда тебе она?
– Она мне и не нужна. Таскаться только с ней. Сын подарил. Сказал, положил много денег на счет. Димка бизнесмен, в некотором роде. Но я по этому телефону не говорю. Он звонит, а потом перестает.
– А зачем тогда ты его носишь с собой?
– Чтобы знать, звонил он или не звонил.
– С сыном-то и поговорить можно было бы. Ты такой странный: со мной говоришь, а с сыном – нет.
– А у тебя дырка на ботинке. Приноси, дело поправимое. Не то что старость.
Город давит, окружает. Если ты живешь в нем, ты не просто должен, а обязан включиться в его игру и по его правилам. Она называется «Кто быстрее». Сначала успей встать с утра пораньше, потом не опоздай, еще раз успей и туда тоже поторопись. Эти идеальные лица на рекламных щитах все время счастливы. У них явно есть то, чего нет у нас. Становишься каким-то агрессивным, даже если не собирался. Но ты вынужден защищать себя. Это способ выжить. Это повторяется каждый день и копится внутри.
Вчера по радио говорили про какое-то исследование, которое показало связь между засильем сцен жестокости в кино и по телику и ростом детской преступности. А есть ли связь между вот этими счастливыми рожами на рекламных щитах и нашим счастьем? Все мы стали вдруг счастливы? Тогда зачем нам покупать то, что они рекламируют, если мы все равно не будем счастливы?
Тут на окраине все такие мрачные. Но вообще мне нравится жить на окраине. Это как сидеть за последней партой. Ты видишь всех, а тебя не видит никто. Отсюда открывается другая перспектива. Слышишь, о чем перешептываются. Знаешь, кто и что прячет. Кто списывает, а кто дает списывать. Если идешь от окраины к центру через дворы, видишь, как пенсионерки подвязывают тяжелые пионы, чтобы те не падали в грязь после дождя. Или как мать и дочь кормят бездомных котов, вылезших из подвала. Как отцы бухают на лавках у песочниц и курят детям в лицо. Как вешают белье сушиться на улице. Может быть, поэтому в школе я всегда сажусь на камчатку. Чтобы видеть, что на самом деле происходит, а не гадать, что там за спиной.
Но пыль в городе ужасная. Во дворе убирают, а выйдешь на улицу – столько пыли. Она вздымается за каждой машиной и висит в воздухе. Под этой пылью лежат иголки от елок, что продавали на прошлый Новый год. Может, даже на позапрошлый. В школе как-то зачитывали вспоминания разных известных людей, которые бывали в нашем городе. Больше ста лет назад. Так вот, они еще тогда писали, как тут пыльно. Не удивлюсь, если эта пыль с тех самых времен и лежит.
Еще меня раздражает, что всё в этих киосках. От них город выглядит уродливо и несчастно. У киосков постоянно какие-то сомнительные типы трутся. За ними блюют и ссут. Как будто это не киоски, а сотни маленьких грязных глаз выстроились рядами и наблюдают за тем, как мы тут ходим в пыли.
Город многое значит для человека, это правда. Для каждого, кто здесь живет. Даже для того, кто его не любит. В этом случае он значит даже больше. Но значим ли мы что-то для города? Видит ли он нас, слышит, чувствует? Узнаёт ли наш запах? Или он только рад будет, если все исчезнут? Будет рад зарасти и больше нас не слышать. Вернуться к тому, что тут было до того, как его построили. В городе мне нравится только река. Широкая, она сама – как отдельный город.
Правда, я даже плавать не умею. Странно жить на реке и не уметь плавать. Как будто не умеешь жить на реке. Или вообще не умеешь жить. Что там еще должен уметь человек, живущий на реке? Около нашей школы собирались строить бассейн, фундамент начали делать или что-то такое. Но так и не доделали. Живем среди заброшки. Теперь там какие-то железяки и прутья торчат, мимо которых я хожу в школу. Как будто плыву. Можно, конечно, было бы и в другой бассейн записаться, там научиться плавать, но на это нет денег. Все говорят, нашему поколению в слишком сложное время жить досталось. Что нам вроде как не повезло и раньше было проще. Но разве зависит счастье от времени, в которое выпало жить? Если бы тут стоял бассейн, была бы я счастлива?
Что я еще люблю, так это яблоню во дворе дома, опали почти все плоды. Вообще, яблоки – странные фрукты. Особенно несчастным выглядит надкусанное, но брошенное яблоко. Кто-то попробовал, и ему не понравилось, хотя оно могло быть самым вкусным яблоком на земле. Мой дырявый ботинок сейчас выглядит как раз как это самое яблоко.
Глава вторая
– Зачем ты устроила этот концерт под балконом Марины Эдуардовны? Весь двор напугала.
– Кто настучал?
– Сорока на хвосте принесла. Больше так не делай. Все равно они ничего не поймут.
– Я и не пытаюсь им ничего доказать. Мне просто нужно было выговориться.
– Ты же знаешь, что можешь рассказывать все мне или школьному психологу.
– Не нужен мне психолог. Это все из-за перехода в другую школу началось. Пройдет. Раньше же проходило.
– Раньше тебе не надо было поступать в университет.
– Все равно поступлю.
– Разберетесь вместе с психологом, она тебе подскажет что-нибудь. Если ты постоянно об этом думаешь, надо все проговорить и закрыть тему.
– Ей бы кто подсказал, что носить майку с надписью «I'm a crazy girl» в сорок пять лет не катит.
– Просто она оптимист. Диана – хороший специалист, давай я с ней поговорю.
– Мам, мне не пять лет.
– Смотри сама, но, если что, я с ней договорюсь. Кстати, а что это там за мужик рядом с тобой терся? Не дядя Фрэнк?
– И это донесли?
– Отец же запретил тебе с ним общаться.
– Почему? Вы так ничего и не объяснили.
– Спроси у отца сама.
– Я спрашивала, он не говорит.
– С дядей, значит, болтаешь, а с одноклассниками – нет.
– Не важно. Я бы вообще перевелась на домашнее обучение.
– Чтобы совсем говорить разучиться?
– Я говорю. С тобой, с папой, с Соней, с тетей и дядей. С остальными мне говорить не обязательно.
– И как ты дальше жить будешь? Я бы тоже со многими говорить не хотела, но что поделаешь. Везде нужно говорить, а иногда и орать.
– В той школе хоть с Олей можно было поболтать. В этой вообще не с кем.
– Не возвращаться же тебе туда только из-за Оли. Эта школа намного лучше, а в той ты просто деградировала. С твоими мозгами там нельзя было оставаться. И здесь с кем-нибудь подружишься.
– Тут одни дебилы.
– Так уж прям и все? – Сестра Соня вернулась из универа.
– Все.
– На выходных едем картошку копать, – напомнила мама.
– Это обязательно?