Гала Узрютова – Пыли не бойся (страница 14)
соком белой.
Как интересно,
вот если бы я могла
своим молчанием
снова вернуть себе
голос и заговорить в микрофон.
____________________________________________________________________
В спальнике тепло — третий свитер не расчехляем. Новый темп реки нарушил все ритуалы — под старый я давно научилась подстраиваться, засыпать, но этот обвел, блин, меня вокруг волны. Выявить в нем какую-то закономерность не получалось: счет сначала телепался ровный, а потом вдруг сбивался и переходил на незнакомую песню, в которой нет ни слов, ни повторяющегося припева, ни катарсиса, что вот-вот должен был случиться, но все никак не происходил. Чашки и тарелки включились в этот ритм (алле, чашки, вы что — с рекой заодно, а как же я?). Нужно бы подняться и переставить их, но в спальнике теплынь. Звуков становилось все большое, и я уже не была уверена, что это место мое — оно теперь принадлежало шуму реки, звону глиняных чашек, буханью ветра и чего-то еще. Того, что я никак не могла различить в этом новом многоголосии. К этому шуму добавился новый. Чьи-то шаги были не уверены, что им сюда, но шарашили именно сюда. Так идут, когда ищут вход. Когда знают, что вход где-то здесь, осталось только нырнуть в него в темноте. И через несколько секунд его нашли.
Ключ в замке вертелся быстро, дверь каюты сразу открылась. Рано или поздно это должно было случиться, но почему, блин, именно сейчас, когда я лежала в этом уже горячем спальнике и почти пропала в дреме? Чтобы войти, человеку пришлось нагнуться. Темнота не давала двинуться дальше, первой пошла рука — в поисках выключателя она ерзала по стене, как будто искала спасение. К поискам подключился фонарь мобильного, в зону света которого я пока не попадала (алле, я здесь, свети уже мне в лицо, раз зашел!)
Наконец, человек догадался повернуться к другой стене и включил свет. Испуганная девчонка с зелеными глазами уставилась на меня, как на жар-птицу, и вытащила газовый баллончик. Судя по тому, как тряслись ее руки, вряд ли она смогла бы его заюзать, но настроена была серьезно.
— Вы кто? — ее голос трясся, как руки.
— Во-первых, я тебя не трону. Газ убери.
Она не только не убрала его, но достала еще и шокер (Бог ты мой, это новое поколение никому не верит и боится всех, кто старше тридцати). Девчонка прижалась к двери, наставив на меня шокер и газ, пока я вылезала из спальника и надевала третий свитер.
— Безоружна, успокойся, — подняла я руки. — Гамовер.
Она убрала свои доспехи в карманы, бросила рюкзак на пол и втащила еще и салатовый чемодан.
____________________________________________________________________
Эта старая тетка в спальном мешке
была похожа на пропавшего моряка,
которого уже почти перестали искать,
но иногда вспоминают и
вызванивают,
если родственники спрашивают,
не слыхать ли о нем.
Ее жирные волосы с проседью
висели, как рыбные сети.
Может, когда-то она и ловила ими
чьи-то взгляды,
но сейчас не мешало
хотя бы помыть их.
Напоминает одну из тех старых
патлатых рок-певиц,
которых любит слушать мой дед.
К чему эта малиновая бандана на голове?
К голубым глазам совсем не идет.
Огромное деревянное кольцо
на большом пальце?
Она что им — орехи колет?
Я убрала баллончик и шокер
в карманы и села на кровать.
Воняло ролтоном и луком.
Тимур спецом искал
не дом, а яхту,
чтобы если уж менять обстановку,
то реально менять.
Он нашел этот город,
где лед на Волге уже растаял
и лодки уже спустили на воду.
Сказал, что снял яхту
для меня одной,
что она пустая стоит в речном порту и
я могу жить в ней, сколько захочу.
— Я знаю, что меня здесь быть не должно, —
сказала тетка еще до того, как я успела задать вопрос. —
Ты сняла эту яхту, да? Просто хозяин сказал, что ее
давно никто не снимает, и я могу здесь жить-присматривать за ней,
когда она не в ангаре зимой.
— Да, сняла. И у меня много вопросов к хозяину.
— Он в Тайланде давно живет, а лодку сдает обычно,
но ее редко снимают. По-любому, путняк какой-то
вышла.
— По-любому, кто-то здесь нелегально живет.
— Нелегально? А сколько тебе лет, девочка? Твои родители-то
в курсе, где ты шаришься?
— Шаритесь — это вы. До пенсии дожили, а спать негде.
— Я не на пенсии, мне только сорок девять!