Гала Мрок – Право зверя (страница 13)
Лезвие падает мне на ногу — влажный хруст, и моя ступня тихо падает в песок. Разряд боли пробегает по нейронам, до скрипа стискиваю пасть, от безвыходности клацаю зубами, кусаю воздух.
Дарина кружится вокруг себя, нараспев произносит:
— Мы все умрём! Мы все умрём!
Потом резко останавливается и стреляет в меня. Пуля попадает в то же плечо, ломает сустав, дробит ключицу. Не могу сдержать стон: он сам, вместе со скулежом, выходит из глотки. Ещё немного — и сознание меня покинет. Какой-то яд забирает силы, не дает восстановиться и думать. Я как в дурмане, в оморочке, не в себе.
Агата переступает с ноги на ногу, молнии в её ладонях искрят, потрескивают, готовятся нанести удар. И я чую: он будет последним. Именно он и заберёт мою душу, мою жизнь. Вот к чему приводит излишняя самоуверенность, безответственность, доверие и безалаберность. Идиотка. Сама себя положила гиенам на шведский стол. Вот и получай по заслугам.
Лилит пинает песок возле меня — он попадает в глаза, скребёт по слизистой, и от этого мелкого, издевательского жеста ярость становится еще острее. Им нравится издеваться над сильным, почувствовать свое превосходство, зная, что мне не вырваться. Ублюдины.
Через боль заставляю себя смотреть в глаза своему палачу. Агата с раздувшимся эго задирает подбородок, по бокам стоят ее сообщницы, с чувством выполненного долга ухмыляются, победно смотрят на меня. Представляю, сколько веков они будут рассказывать о своём подвиге: как им удалось повергнуть оборотня. Чтоб их черти драли в анус горячей кочергой!
— Пока, блохастая! — выплёвывает ведьма, замахиваясь молнией.
Тёмное лезвие топора ловит свет искусственного солнца. Позвонки хрустят, как сухари. Голова Агаты падает, катится ко мне по песку, оставляя за собой дорожку крови. Тело еще несколько секунд стоит, будто не поняло, что его уже нет; молния в замерших руках тухнет, рассыпается искрами. Ноги подгибаются, и ведьма падает навзничь.
Лисунэ держит топор, тяжело дышит. Она подмигивает мне.
— Вот ты, сука, хитрожопая, — Лилит топает ногой, лицо перекошено от досады. — Ты ведь обещала придерживаться договоренностей!
— Правда? А я вам разве не сказала, что у меня память плохая? — Лисунэ поднимает голову Агаты, кровь капает с обрубка шеи. — Склероз у меня…
Кровь. Мне нужна кровь. Она поможет вернуть себя.
Лисунэ протягивает голову ведьмы. Высовываю язык, тяну его вперед, почти касаясь…
Удар по морде — резкий, хлесткий, аж клыки клацнули, и в ушах зазвенело, будто в голове лопнула струна. Лисунэ отпрыгивает, озирается по сторонам: никого нет. Но я знаю, кто это сделал.
Ищу глазами рыжую голову на балконе. Зелёные глаза сверлят меня, прожигают насквозь, губы изогнуты в отвращении. Вот же сука! Какую дорогу я перешла Купе?!
Дротик безжалостно вонзается в шею.
Да что ж за день такой?! Когда из меня прекратят делать решето?!
Глаза закатываются, в ушах нарастает ультразвук, тело не поддается сигналам, словно провода перерезаны. Сознание тонет в черном киселе, густом и холодном, который затягивает всё глубже.
Трибуны рукоплещут, звук доносится как из-под толщи воды. Ратибор объявляет победительницу, голос его звучит за гранью сознания.
А я… я просто теряю связь с этим миром.
Глава 8
Пьянящий медный запах цепляется за ноздри, выдергивает меня из сна. Распахиваю веки — и первое, что я вижу, — металлическая миска, наполненная свежим мясом. Инстинкт не дает времени на раздумья. Вскакиваю и начинаю жрать. Именно жрать — как голодная уличная собака, загнанная в угол и забывшая про страх. Куски залетают в глотку. Кровь растекается по языку, как божественный нектар, густой и терпкий, будоражащий каждую клетку.
Опустошаю миску, вылизываю всё до последней капли — и только сейчас понимаю, что я всё ещё в обличье зверя. В мышцах гудит первобытная сила, а разум едва пробивается сквозь звериную пелену.
Шорох в углу. Оборачиваюсь — там сидит Рэйдан. На маленьком деревянном столе трещит свеча, отбрасывая дрожащую тень на острые черты его лица. От железной кружки вверх поднимается пар, завиваясь тонкими спиралями. Рэй смотрит с прищуром, не отводя взгляда — в нём нет ни осуждения, ни страха, только холодная, выверенная внимательность.
Вспышка в мыслях: арена, нападение, унижение, боль, Ратибор объявляет победителя, Рэйдан направляет на меня трубку — дротик пробивает шкуру на шее, и темнота накрывает, как могильная плита.
Зачем он выстрелил в меня? Против меня и так все ополчились. Купа с чего-то точит на меня зуб. Теперь ещё и он. Гнев молниеносно поджигает фитиль внутри, толкая наказать обидчика.
Бросок вперёд — лязг металла. Меня дёргает назад, будто невидимая рука вцепилась в загривок. Металлический ошейник давит на горло, на запястьях и ногах — оковы, цепи тянутся к кирпичной стене, звеня тяжёлой, безжалостной музыкой. Рычу от бешеной ярости, наматываю звенья на кулаки, с силой рву на себя. Стена даёт трещину, пыль взмывает в воздух густым серым облаком, мелкие камни сыплются на бетонный пол.
— Ника, успокойся, всё хорошо, — Рэйдан поднимается, выставляет ладони вперёд.
—
Вновь дергаю цепь — она с треском вылетает, освобождая мою руку. Перехватываю другую цепь, рву, вырываю, освобождая вторую.
— Ника, я пришёл помочь, пожалуйста, — синие глаза умоляюще смотрят на меня.
Почему он не убегает? Не верит в то, что я могу его убить? Или в этом опять какой‑то подвох: стоит мне освободиться — и на меня вновь посыплются пули, мечи, стрелы и магические удары?
Останавливаюсь. Тяжёлое дыхание отражается от стен, возвращается ко мне эхом, словно сама тьма успокаивающе шепчет: «Тише… тише…» Вокруг темно, только свечка даёт свет — крохотный, дрожащий огонёк, бессильный против этой каменной громады. Но сейчас я вижу всё: глазам оборотня не нужно освещение. Зрение обострилось до предела — каждая трещина в камне, каждый скол, каждый изгиб решетки проступает с пугающей четкостью.
За решёткой — длинный коридор. Там нет дверей, нет комнат, просто кишка тянется на много метров вперед, а затем сворачивает вправо, исчезая в чернильной тьме. Стены, потолок — всё каменистое, грубое, вырублено в подземелье или скале. В воздухе витает запах сырости, пыли, мужского пота, трав, ржавчины и еле уловимый, едва заметный запах серы.
— Я что, в плену? — медленно перевожу внимание на Рэя. В груди клокочет не только ярость, но и горькое, колючее недоумение.
— Нет, — коротко улыбается он, вытирая бисер пота со лба, и в этой улыбке столько натянутости, что она скорее похожа на гримасу. — Это для твоего блага.
— Моего… что?! Ты специально меня бесишь? — рык рвется из глотки, брыли поднимаются, обнажая клыки, острые, как осколки льда.
— Что мне сделать, чтобы ты… чтобы ты приняла человеческий облик?
— Снять с меня эту дрянь и на время заткнуться, — приближаюсь к нему на всю длину цепи.
— Я всё сделаю, — он кивает, осторожно протягивает руки к ошейнику.
Борюсь с желанием вцепиться ему в глотку. Не хочу давать дотрагиваться до себя — каждое чужое прикосновение это опасность. Но желание понять, где я, и желание выбраться отсюда преобладает над инстинктом.
Рэйдан даже не дышит, ритм сердца заметно ускорился. Карабин щёлкает, и ошейник падает на пол с глухим стуком. Он приседает, снимает оковы с ног — движения точные, будто он боится спровоцировать меня одним неверным жестом.
Пока он там возится, прикрываю глаза, ухожу в себя, медленно вдыхаю, выдыхаю, расслабляю мышцы — сначала челюсти, потом плечи, затем спускаюсь ниже, сантиметр за сантиметром смиряя напряжение. Зверь сопротивляется, ворчит, не желая уступать место, но всё же поддаётся, неохотно отступает в темный угол сознания. Холод мгновенно цепляется за кожу, впивается тысячей ледяных иголок.
Открываю глаза — Рэйдан передо мной. Он быстро скользит взглядом по моему голому телу, но тут же останавливает его на лице, будто боится увидеть в нём зверя, который вот-вот вернётся.
Меня начинает знобить; обхватываю плечи руками, зубы цокотят, выдавая дрожь, которую не скрыть.
Рэй снимает с себя белую рубашку — ткань чуть тёплая, пропитанная его теплом и запахом. Отдаёт мне, и нагретая его телом ткань ложится на гусиную кожу, как робкая попытка защитить от холода.
— Начинай. Хочу знать, какого чёрта я здесь делаю, — сажусь на стул, надеясь хоть немного согреться возле слабенькой свечи. Пламя дрожит, отбрасывает на стены кривые, дерганые тени.
Только сейчас обращаю внимание на тело Рэя. Свет прыгает по мышцам, вычерчивая рельеф, над которым он явно долго работал. Но всё оно покрыто шрамами: одни — белесые, еле заметные, выцветшие от времени; другие — тёмные, почти фиолетовые, длинные и короткие. То ли от когтей, то ли от плетей, а может, и от того, и от другого. Мрачная карта боли украшает мужское тело.
— Ты чуть не погибла, — начинает Рэйдан.
— То, что я чуть не сдохла, я уже поняла.
— Какой смысл мне тебя травить? — хмурит брови, ведет плечом.
— Мне откуда знать. Это я у тебя хочу спросить, — горячий напиток привлекает моё внимание. — Что это?