Гала Мрок – Игры хищников (страница 3)

Я опускаю взгляд и смотрю на свой палец, нелепо торчащий из дыры в старом кроссовке. Ткань истрепалась по краям, и в прорехе виднеется грязная кожа.

– Чёрт…

Гул самолета, взлетающего с соседней полосы, на мгновение прерывает мамину словесную тираду. Рёв двигателей заполняет пространство, заглушая её голос, и я наконец‑то могу перевести дух, на секунду освободившись от этого бесконечного сверления мозгов. Но облегчение длится всего несколько секунд: шум постепенно стихает, и голос мамы снова заполняет пространство.

Медленно отрываю взгляд от дырявой обуви и поднимаю глаза на неё. Мама стоит передо мной, с трудом выдавливая слезы, она держится обеими руками за округлившийся живот. Ветер безжалостно треплет её обесцвеченные, давно немытые волосы, открывая лицо, которое кажется еще более изможденным под лучами яркого солнца. Оно безжалостно подчеркивает каждую деталь: худые впалые скулы, темные круги под глазами. На застиранном синем платье, которое она носит уже не первый год, отчётливо видны застарелые жирные пятна.

– Кира, – её губы кривятся в попытке выдавить очередную слезу, – ты не можешь уехать!

Сжимаю кулаки, стараясь сохранить спокойствие.

– Могу.

– Нет, не можешь! – она делает шаг ко мне. – Как тебе вообще пришло это в голову?

Поправляю лямку полупустого рюкзака – в нём лишь пара трусов, старая футболка и пара носков. Вот и всё моё имущество.

– Нищета, мам. Нищета сподвигла меня на это, – говорю я твердо, глядя ей в глаза.

Она на несколько секунд замолкает, прикусывает губу, а затем, глубоко вдохнув, продолжает:

– Мы нормально живём. Да, не богато, но…

Чувствую, как начинаю закипать. У меня вырывается горькая усмешка:

– Серьёзно? Для тебя, может, и нормально, а я устала все тянуть на себе. Ты живешь в каком‑то своём мире, обрушив на меня все заботы – и о доме, и о своих детях.

– Я мать! Не смей со мной так разговаривать, – она гордо вздергивает подбородок.

– Да плевать! – сквозь зубы цежу я. – Ты только и можешь, что рожать в этот мир новые голодные рты. Семь! Семь вечно голодных оборванцев – и вот восьмой на подходе. Я больше не хочу воровать, не хочу браться за любую работу, лишь бы прокормить своих сестер. С меня хватит. Пусть они считают меня тварью, предательницей – но это моя жизнь. Разбирайся сама со своими детьми.

У нее начинает мелко дрожать подбородок, и одинокая слеза медленно скатывается по ее морщинистой щеке, оставляя влажный след. Возможно, у кого‑то этот вид и вызвал бы жалость и сострадание, но только не у меня.

Этот человек принес мне столько боли, что внутри давно не осталось места для сочувствия. Она вырастила из меня не живую девушку, а пустую оболочку, практически лишенную эмпатии к этому миру. Мать специально вытравила все человеческое, чтобы сделать меня послушным инструментом.

– Ты погибнешь… – едва слышно произносит мама.

Я поднимаю на неё взгляд, полный ненависти, пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

– А когда ты продала меня толпе мужиков за двадцать долларов, – говорю, и каждое слово отдается болью в груди, – ты не переживала, что я погибну, ма? Когда они насиловали меня, всячески издевались над моим телом, смеялись в лицо и говорили, что родная мать сама пустила свою дочь по кругу…

Воспоминания нахлынули волной, и мне снова тринадцать. Я вижу их лица, слышу их смех, ощущаю запах пота и страха.

– Я всё думала: за что? – продолжаю я, голос дрожит, но я не отвожу взгляда. – Ведь я была ещё ребёнком! Тринадцать лет… Я воровала кошельки, продукты в магазинах, делала всё, что ты говорила, лишь бы ты меня полюбила. Лишь бы увидела во мне дочь. Но ты… ты снова и снова продавала моё тело.

Она судорожно вытирает скупые слёзы с щёк. Её глаза метаются по моему лицу, словно ищут там хоть искру прежней покорности, но не находят. Губы сжимаются в тонкую, бледную линию.

– Я уже просила у тебя прощения! – цедит она сквозь плотно сжатые губы, голос дрожит, но она пытается сохранить властность.

– Никогда не прощу, – отвечаю я ледяным тоном, и в груди разливается странное чувство облегчения. Наконец‑то я могу это сказать вслух. – Теперь ебись со своими проблемами сама. Как знаешь, как умеешь.

– Кира, что за тон? – её пальцы нервно перебирают ткань на округлившемся животе.

Медленно растягиваю губы в улыбке:

– Тон человека, который наконец‑то освободил себя от оков. Я лучше сдохну в игре, в отчаянной попытке сорвать большой куш, чем сгнию в подворотне, воруя кошельки у прохожих.

– А о сёстрах ты подумала? – мама хмурится, пытается надавить на больное, в глазах мелькает отчаяние.

– Манипуляции через сестёр больше не работают. Можешь не стараться.

Ее лицо искажается в гримасе отвращения и бессилия, плечи опускаются.

– Какую же тварь я вырастила, – шепчет она, медленно качая головой.

– Ха! – я не могу сдержать горького смеха. – А кого ещё могла вырастить такая мать? Только себе подобное создание.

Разворачиваюсь и иду к самолету, чувствуя, как с каждым шагом становится легче. Оборачиваюсь через плечо:

– Когда я выиграю, половину отдам вам. Как поступить с деньгами – решай сама. Но в первую очередь советую установить противозачаточную спираль. Чтобы больше никто не повторил моей судьбы.

– Закрой свой рот! – её голос срывается в истерику, становясь визгливым и чужим. – Паршивка! Пусть тебя там первой прикончат!

Я лишь небрежно машу ей рукой, не оборачиваясь:

– И тебе всего хорошего, ма.

Быстрым шагом я направляюсь к самолёту. На его светлом боку символично горят три цифры – 666.

С каждым шагом мой палец все сильнее вылезает из дыры на кроссовке – это раздражает, но это единственное чувство, что сейчас меня гложет. Внутри пустота. Беседа с матерью не оставила следа. Я уже давно эмоционально мертва: ни любви, ни тоски, ни жалости.

Подхожу к трапу. У его основания стоит высокий мужчина в балаклаве и военной форме, с автоматом на плече. Он смотрит на меня сверху вниз, его взгляд тяжелый и оценивающий. Низкий голос звучит ровно:

– Кодовая фраза?

На мгновение замираю, вспоминая пригласительное письмо. В голове всплывают слова: «Хищные игры».

– Хищные игры, – чеканю я.

Мужчина кивает, на секунду задерживает на мне скептический взгляд, и коротко бросает:

– Поднимайся. Ты пока первая из участников.

Глубокий вдох. Выдох. Ладони слегка потеют – мне никогда в жизни не приходилось летать на самолете, и это новое ощущение добавляет нервозности. Но я собираю волю в кулак и ставлю ногу на первую ступеньку трапа.

– Надеюсь, из игры я, выйду последней, – бросаю я, глядя на охранника. – А с выигрыша обязательно куплю вам очки. А то стоите, щуритесь от солнца – морщины ведь будут.

Он неожиданно громко смеётся.

– Ещё никто не выигрывал, – говорит он, всё ещё улыбаясь. – Жаль. Очки бы мне пригодились.

– Только ради этого я унесу с собой победу, – подмигиваю ему и быстро взбегаю по трапу, поднимаюсь выше, оставляя позади и мать, и прошлое.

При входе на борт меня встречает улыбчивая стюардесса. На ней идеально сидит чёрная строгая форма, темные волосы уложены волосок к волоску, туфли на высоком каблуке подчеркивают красоту длинных ног.

– Здравствуйте, Кира Варс. Приветствую вас на борту «Асматиуса», – она отступает в сторону, приглашая пройти вперёд. – Прошу на борт.

– Здравствуйте, – я стараюсь улыбнуться так же радушно. – Благодарю.

Делаю шаг через порог. В салоне приглушенный свет, пахнет свежей обивкой и дорогим парфюмом. И последнее, что я помню, – жгучий укол в шею и мгновенная темнота перед глазами.

Глава 3

Игнатий монотонно стирает шваброй кровь со стен – методично, без эмоций, будто это всего лишь пыль на полках. Этот старик на протяжении многих лет машет тряпкой, стирая следы наших зверств. Он молчалив, как могила, и дотошен, словно выполняет священный обряд очищения. В его глазах нет осуждения, а только бесконечная усталость и покорность судьбе.

Я цепляю серебряную запонку на манжет пиджака, любуясь, как холодный металл блестит в свете ламп. Невольно ухмыляюсь, вспоминая, как в фильмах дурачат людей, показывая, будто оборотни боятся серебра. Или что серебряной пулей можно нас убить… Откуда только взялись эти бредовые мифы?

Мы – куда хуже, кем нас рисуют в кино. Чем старше оборотень, тем он неуязвимее: годы закаляют тело и дух, превращая нас в нечто большее, чем просто звери. Моя сила растет с каждым десятилетием, и теперь меня может свалить лишь одно средство – но о нём знаю только я.

Можно, конечно, попытаться лишить меня головы – но, чёрт возьми, вряд ли у кого‑то это когда‑нибудь получится. Я слишком силен, слишком хитер, слишком живуч. В этом мире мало вещей, способных меня остановить. И серебро – точно не одна из них.

Взгляд невольно падает на Игнатия. Он всё так же методично водит шваброй по стене, стирая следы крови. В его движениях – вся суть этого мира: кто‑то творит хаос, а кто‑то убирает за ним.

– Игнат, что я буду делать, когда ты умрёшь? – я стою перед зеркалом и смотрю на старика в отражении.

Он в чёрных резиновых перчатках собирает кишки с пола, кидает их в пакет – те с хлюпающим звуком исчезают в пластике. Игнат выпрямляется, тыльной стороной ладони вытирает пот со лба и смотрит на меня усталым взглядом. Он – единственный человек, кому можно без моего разрешения смотреть мне в глаза.