Гала Григ – Подкидыш для Лютого (страница 41)

— Говори, раз зашла, — волнение захлестнуло мои мысли. Я с интересом вглядывался в ее лицо в надежде увидеть открытость, которая промелькнула только однажды, но поразила меня до такой степени, что я с тех пор только и делал, что мечтал, чтобы она всегда оставалась такой милой и волнующей.

К сожалению, Маша и в этот раз заговорила сухо и серьезно.

— Я бы хотела поговорить о деньгах, которые Вы потратили на меня.

— Ты о чем? Я сделал это от чистого сердца, поэтому тема денег закрыта.

— Нет, я так не могу. И хочу возместить все расходы. Правда, постепенно. Из каждой зарплаты отдавать стану.

— Маша, я прошу не возвращаться больше к этому разговору. Ты мне ничего не должна.

— Но…я не хочу постоянно чувствовать себя должной.

— Я сказал, нет. И больше никаких возражений не принимаю. Но попрошу об одном одолжении.

— Что я могу для Вас сделать?

— Давай поужинаем вместе? Ты как-то сторонишься меня с тех пор, как работать стала. Загордилась?

— Ну что Вы, Антон Борисович, просто о долге все время и думаю. Вот и неловко.

— А я думал, сердишься на меня, сторонишься. Ну а если нет, то соглашайся.

— Так ведь Мария Ивановна опять волноваться будет, — наконец-то, она улыбнулась. Словно лучик солнца заглянул в окно.

— В этот раз я позвоню ей, не беспокойся. Так поехали?

За ужином я старался разговорить ее. Но она никак не могла справиться со смущением. Рядом не было Инны Романовны и Кирилла.

— Маша, я вот все собираюсь спросить у тебя. Как удалось тебе так быстро освоить делопроизводство, компьютер. Может быть, это часть твоей прошлой жизни?

— Не знаю. Как-то все само собой получилось. Только вошла в офис, словно домой вернулась. А по клавиатуре пальцы сами забегали. Я сама была просто в шоке. — Рассказывая это, Маша раскраснелась. Похорошела. И смотрела куда-то вдаль. Казалось, она была где-то далеко.

— Маша, — я осторожно взял ее за руку, — она вздрогнула. — Машенька, ты что-то вспомнила?

— Нет. Но я вдруг увидела себя в другом кабинете.

Я обошел вокруг стола. Обнял ее за плечи и радостно стал расспрашивать:

— Так ведь ты вспоминать начинаешь! Это же здорово. Ты узнала это место? Мы ведь сможем узнать, откуда ты, кто ты. Понимаешь?

— Понимаю, Антон Борисович, только это промелькнуло так быстро. Это просто вспышка.

— Но если так пойдет дальше, то ты постепенно все вспомнишь!

— Правда? Вы так думаете?

— Я уверен, моя хорошая. Завтра же поедем к Максиму. Надо посоветоваться с ним.

Маша смотрела на меня с нескрываемой надеждой. А я не сумел обуздать свое желание наконец-то прикоснуться губами хотя бы к ее щеке.

Дурак! Я испугал ее. Но этот миг был настолько волнительным. И она была настолько милой, что я посчитал бы себя еще большим дураком, если бы не сделал этого. Ведь только об этом и мечтал последние дни.

— Прости, — только и смог сказать я в свое оправдание.

А Маша смотрела на меня во все глаза, и в них, как мне показалось, не было осуждения. Она еле слышно произнесла:

— Вы так много делаете для меня, — в ее словах кроме благодарности мне послышались и другие нотки.

Но слух резало постоянное выканье. Оно отрезвляло. Получалось, она приняла этот поцелуй холодно, считая своим долгом не отталкивать меня.

— Маша, мы не на работе. И нам было бы проще и приятнее общаться, перейдя на «ты».

— Как-то неловко.

— Сейчас уберем неловкость. Немного красного вина в таких случаях значительно облегчает общение. Не отказывайтесь.

Маша кивнула и слегка отпила из бокала. При этом щеки ее зарделись то ли от все возрастающего смущения, то ли от нескольких глотков вина. А я не мог оторвать от нее глаз. Она была настолько восхитительна в своей простоте и отсутствии желания произвести на меня впечатление. Но именно это меня и заводило.

Она была совершенно не похожа на девиц, пытающихся во что бы то ни стало завоевать мужчину, сразить его своими чарами. А меня обуревало желание оградить ее всех бед, обнять, защищая, и не отпускать даже на миг. Однако перейти черту дозволенного я не посмел даже в машине, когда чувствовал ее близкое дыхание и случайное прикосновение плечом или локтем во время поездки.

Я ругал себя на чем свет стоит за свою порядочность.

И тут же оправдывался перед собой же: боюсь отпугнуть.

На самом же деле я, любуясь ею, терялся перед ней и, как мальчишка, робел.

Антон остановил машину, не доезжая метров 500 до дома Марии Ивановны.

— Может, пройдемся? — предложил он Маше. Она согласно кивнула, хотя удивилась. А в сердце что-то екнуло. Лютаев чуть ли не бегом обогнул машину и, открыв дверцу, предложил руку Маше, чем привел девушку в замешательство.

Да, это был галантный жест. Но только ли галантность руководила им? Хитрец! Ему ведь так хотелось хотя бы на миг коснуться Машиной руки. Такой нежной и теплой. Он хотел еще раз испытать волшебное прикосновение к ее атласной коже, напоминающей шелковистость крылышек бабочки.

Опираясь на его руку, девушка поспешно ступила на асфальт. Но тут же, охнув, оказалась в объятиях крепких рук Лютаева. Случайно подвернув ногу, она бы непременно потеряла равновесие и наверняка могла упасть.

Опять случайность? Преднамеренный маневр? Вряд ли. Эти двое притягивались магнитом друг к другу. Но, исполненные взаимной сдержанности, боялись сделать что-нибудь не так. Да, господин случай и сейчас внес свои коррективы в происходящее.

Антон, подхватив Машу, нежно, но крепко прижал девушку к себе. Первый порыв — упереться ладошками в его грудь, оттолкнуть. Но где взять силы, чтобы преодолеть томление, вдруг расплескавшееся по всему телу? Как противостоять желанию застыть, прильнув к нему?

А его терпкие губы уже касаются мочки уха. Уже щекочут кожу шеи. И, наконец, оказавшись у трепетных губ, нежно, но настойчиво припадают к ним.

И все.

Обмякшая и податливая, она вся в его власти. Его объятия обжигают, волнуют кровь, отзываются мурашками, разбегающимися от шеи до кончиков пальцев ног. Эти приятные покалывания, разливаясь по всем клеточкам, заставляют забыть обо всем.

Ее руки обвивают его шею. Они ворошат короткий ежик его волос. Этот жест доводит до исступления долго сдерживаемые эмоции Лютаева.

Жаркий шепот, неразборчивые слова. И поцелуи, покрывающие лицо, шею, руки. Поцелуи, волнами расплескивающие вожделение. Его не унять, оно сводит с ума, затмевает рассудок. Оно говорит выразительнее любых слов о чувствах, переполняющих истосковавшиеся по любви сердца.

Антон, не в силах оторваться от любимой, ласково заглядывает в ее широко распахнутые глаза:

— Машенька, солнышко мое, я люблю тебя. Милая моя, ненаглядная… Выходи за меня замуж… — выпалил вдруг. И даже сам поразился такой стремительности.

— Антон… о чем ты… так не бывает… — шепот испуганный. — Не шутите так…

— Я не шучу, моя хорошая. Я люблю тебя. День и ночь думаю о тебе. Поверь мне.

— Но ведь Вы ничего не знаете обо мне. И я о себе ничего не помню. Как же так? А вдруг я чья-то жена?

— Это не имеет значения. Если бы у тебя был муж, он бы искал тебя. Но даже не это главное. Маша, ты нужна мне. Очень нужна. Я не представляю жизни без тебя.

— Но ведь…

Он не дает ей договорить, поцелуями предупреждая попытку возразить:

— Не говори мне «нет»! Я не переживу. Обещай подумать. Обещаешь? — Антон пытается угадать ответ в ее глазах. Но Маша стыдливо опускает ресницы. Темнота ночи скрывает ее пунцовые щеки.

— Я не могу… вот так сразу. А Вы… Вы завтра и не вспомните о своих словах.

— Я просил тебя. Разве можно после того, что произошло, оставаться чужими. Машенька, милая. Я ведь в своем уме, почему же я должен забыть?

— Просто Вы взволнованны сегодня. А завтра пожалеете о сказанном.

— Еще одно «Вы», и я обижусь.

— Хорошо. Только давайте отложим разговор на завтра.

— Ты обиделась на меня, Машенька?