Гала Артанже – Ларец с двойным дном (страница 2)
У фонтана выстроилась очередь за мороженым. Фонтан давно нуждался в реставрации, но всё ещё гордо выплёвывал струи воды в непредсказуемых направлениях. Ребятишки с визгом скакали от одной струи к другой.
На сцене суетился Аркадий Михайлович Лужин – высокий, худой, с вихром седых волос, торчащих в разные стороны, как от удара током. И подмышкой неизменный потрёпанный портфель.
«Зачем ему портфель в наши времена, когда все документы хранятся в компьютере?» – подумала Софья. Впрочем, она и сама предпочитала бумажные документы и книги электронным. В таком консерватизме был свой шарм.
Директор музея спорил с молодым человеком в историческом камзоле. Лужин размахивал руками с таким энтузиазмом, что портфель, к радости зевак, едва не улетел в фонтан.
– Я говорю вам: это подделка! – кипятился директор, тыча пальцем в какой-то листок. – Настоящий герб был другим! Там орёл двуглавый, а не эта… курица общипанная с веткой в клюве!
Собеседник, сбитый Лужиным с толку, выглядел студентом на экзамене, выучившим не тот билет. Но выучил же! А это уже полдела. Герб он рисовал старательно, хотя… лучше было бы попросить местного уличного художника Колю-Артиста.
Да-а-а, в провинциальном городке праздник без скандала – всё равно что пирог без начинки: вроде бы и есть, а радости никакой.
– Аркадий Михайлович, – вмешалась Софья с улыбкой, – вы к реконструкции готовитесь или в историческую дуэль втянулись? Смотрите, господин в камзоле уже белее снега стал. Того и гляди в обморок хлопнется прямо на сцене!
– Софья Васильевна! – просиял Лужин и переключил внимание с несчастного актёра на неё. – Вы как раз вовремя! Человек с вашим аналитическим складом ума – именно то, что мне сейчас нужно! Посмотрите! – Он вытащил из портфеля потрёпанный лист бумаги, пожелтевший от времени и покрытый причудливыми завитушками рукописного текста и печатью. – Царская грамота Барышеву Алексею Игоревичу за заслуги перед Отечеством – отцу Петра Алексеевича, самого богатого купца Энска. От самого Его Величества! Если грамота подлинная, то сносить усадьбу нельзя и не придётся полгорода переселять из-за строительства торгового центра. Представляете?! И ещё завещание… – на последних словах он вдруг прикусил язык.
– Ну, про переселение вы горячитесь, Аркадий Михайлович. Хотя, если пару чиновников переместить куда подальше от Энска, я бы не возражала. Особенно тех, кто затеял ремонт дороги под окнами в шесть утра. Так… – Софья скептически разглядывала документ, но разобрать витиеватый почерк так и не смогла. – Бумажка ваша выглядит старше самого города и давно утратила силу. Не те времена! Если грамота вообще настоящая…
Аркадий Михайлович энергично взмахнул рукой и чуть не сбил шляпу с проходящей мимо дамы в наряде боярыни.
– Да про завещание и переселение я образно! Но интересный исторический факт открывается. Охранная грамота! Завтра обнародуем! – торжественно провозгласил он.
Глаза его загорелись фанатическим блеском, хорошо известным Софье по коллегам-учителям, когда те находили новый способ объяснить падежи или теорему Пифагора особенно «одарённым» ученикам.
– Пусть знают: правда – упрямая вещь, – продолжил Лужин, – а то привыкли жить в неведении… Триста лет жили и не знали! А кто не верит – в архив! Там всё есть, только искать надо. А у нас копать не любят, всё лишь бы по верхам!
Софья кивнула, но подумала: «Что-то здесь не так. Слишком уж старик волнуется. И глаза бегают… что-то скрывает! Надо бы и правда копануть поглубже».
В этот момент на сцене послышался оглушительный треск – кто-то из рабочих уронил огромный торшер девятнадцатого века. Аркадий Михайлович охнул и поспешил наводить порядок, бормоча под нос ругательства о вандалах и варварах.
Софья же залюбовалась, как августовское солнце окрасило купола старинного собора в золотисто-розовый цвет, превратив их в нечто сказочное, достойное кисти художника.
«Кстати, а почему на мероприятии не присутствует художник Арсеньев? Кажется, он ответственный за декорации в виде панорамных пейзажей. Непорядок!» – подумала она.
Суета была в самом разгаре: одни таскали доски для расширения сцены, другие репетировали танцы, сбиваясь с ритма при каждом чихе режиссёра, а кто-то развешивал флаги и воздушные шары.
В стороне от наспех собранной сцены собралась кучка людей. Спорили громко. Казалось, каждый считал своим долгом оповестить весь город о своей правоте. В центре внимания опять был неугомонный Аркадий Михайлович, а напротив него – мужчина лет сорока, в дорогом светлом костюме. Всё в нём выдавало столичного гостя. Образ завершало выражение важности на лице, словно москвич делал одолжение провинциальному городу самим фактом своего пребывания в нём.
Улыбка у приезжего была чиновничья – прилизанная и отрепетированная, а уверенный говор транслировал: всё, что он произносит – истина в последней инстанции.
Кажется, у сцены назревал очередной скандал, и Софья решила подойти поближе, чтобы не пропустить ни слова.
– Дом будет снесён, – чеканил приезжий, – проект утверждён, строительная компания уже получила разрешение. Вопрос решён на самом высоком уровне.
– А история им не нужна?! – вспыхнул Лужин. Его голос сорвался на пронзительный фальцет, от которого разгуливающие голуби в испуге взлетели. – Традиции, культурное наследие – всё побоку?! Ради чего? Ради очередного торгового центра с китайскими товарами?!
– История историей, – с безразличным видом пожал плечами москвич, будто обсуждал погоду, а не снос исторического здания, – а людям требуются рабочие места, а городу – налоги. Это всё, что нужно вашему захолустью… – Он замялся, поймав недобрые взгляды окружающих. – То есть, вашему прекрасному историческому городу. С истории налоги не платят, а с торгового центра – очень даже. И потом, кому нужен этот полуразвалившийся дом? Туристы туда не ходят, горожане тоже. Стоит без толку, только место занимает.
– Вам лишь бы налоги, – вспылил Лужин, и его лицо приобрело пунцовый оттенок. – А документы, которые я нашёл? Грамота, списки… если подтвердится их подлинность, этот дом вообще нельзя трогать!
Софья не вмешивалась, но отмечала каждую деталь. Грамота, дом, спор, инвестор из Москвы… Всё складывалось в увлекательную, если не сказать – опасную мозаику, которая так и просилась, чтобы Софья в неё поиграла.
– А вы, молодой человек, – не отступал Лужин, – хоть понимаете, что сносите? Это не просто дом! Здесь жила семья купца, основателя всей торговли района. Он меценатом был: школу построил, театр, больницу, первую библиотеку! А вы хотите ради своей наживы… – Аркадий Михайлович так разволновался, что начал задыхаться.
Предчувствие подсказывало Софье, что это не просто спор, а начало большой городской интриги, способной затмить даже сам юбилей.
«Восьмисотлетие Энска, конечно, событие, но разоблачение аферы или раскрытие тайны – это куда интереснее», – подумала она, поправляя очки.
Снова повилась Валентина Сергеевна с пачкой программок в руках. Она покосилась на спорщиков:
– Видите, опять за старое. Второй день с этим москвичом ругается. Говорит, бумаги такие, что весь проект торгового центра под угрозой. Если документы настоящие, дом не только нельзя сносить, но и вообще придётся кое-кому из администрации объясняться. А там, говорят, такие откаты идут, что половина чиновников уже на Мальдивы билеты присмотрела.
Но спор у сцены неожиданно закончился. Москвич с досадой махнул рукой и ушёл к своей иномарке, сверкающей среди местных автомобилей, словно бриллиант в коробке среди пуговиц. Лужин так и остался стоять с открытым ртом и недосказанной мыслью. Он крепко стискивал портфель, хранивший, видимо, не только последний найденный документ, но и всё прошлое Энска.
Да-а, в воздухе пахло праздником, мороженым и… чем-то тревожным.
Софья проводила взглядом москвича и вздохнула:
– Ну что же, посмотрим, какой сюрприз приготовит нам завтра День города.
В сумочке заверещал телефон. На экране – Василий Арсеньев, приятель Софьи, художник, философ и знаток вин и джаза.
– Софьюшка, голубушка, ну где же вы? Мы с Риточкой заварили чай. Вы же обещались! Ждём вас!
– Ах, чай! Это хорошо, Василий Иванович! Но я после сегодняшних волнений предпочла бы бокал красного вина. Угостите французским?
– Непременно, Софьюшка! Если вы прихватите с собой баночку вашего чудного варенья с абрикосовыми косточками.
– Поезд ушёл, Василий Иванович! Варенье слопали Аннушка с котом Рамзесом. А свежего я ещё не наварила…
– Софьюшка, я вас любую жду: хоть с вареньем, хоть без…
– Ладно уж, угодник престарелых дам! Через полчаса приду с творожными плюшками.
– И на том спасибо! Ждём, голубушка!
Софья убрала телефон и вдруг заметила, что Лужин куда-то исчез. Портфель тоже. Значит, в музей побежали, как всегда вдвоём.
Она вздохнула.
– Сейчас автор женских детективов сказал бы: «Ну, здравствуй, новая книга!» – пробормотала Софья и ускорила шаг в сторону музея, где припарковала «Мазду».
Пинг-понг
Василий Иванович Арсеньев, известный художник со столичной славой и амбициями, стоял у мольберта в позе страдальца, ожидавшего, что ему вот-вот должно явиться божественное вдохновение или, на худой конец, чашка крепкого кофе. Нечёсаная седая шевелюра придавала художнику сходство с гибридом Репина и постаревшего пирата, у которого отняли ром, но по недосмотру оставили кисти. Свободная льняная рубаха висела на плечах небрежно, но в этом был свой шарм.