Гаэль Фай – Жакаранда (страница 3)
За столом Клод не притронулся к еде. Он был целиком поглощён телевизором. Отец, дожевав последний кусок, тут же его выключил и вышел во двор покурить. Мама настаивала, чтобы Клод что-нибудь съел. Но тот сидел неподвижно. Я спросил:
– Почему у него повязка на голове?
Мама ответила:
– У него серьёзная рана.
И сделала вид, будто не понимает моего вопроса, так что я уточнил:
– Да, но откуда?
Она выпрямилась, глянула на меня немного смущённо, откашлялась.
– Клода ранили во время войны в Руанде. Он приехал во Францию на лечение.
– Как это случилось?
– Неизвестно.
– А где его родители?
– Это тоже неизвестно.
– Ты сказала, он твой племянник? Значит, у тебя есть сестра? Или брат?
Отец вернулся за стол. Клод по-прежнему сидел перед тарелкой молча, неподвижно, ноги у него висели, не доставая до пола. Мои вопросы, похоже, раздражали мать.
– Племянник – это для простоты. Он сын родственников, а так как он ещё ребёнок, я называю его племянником.
– Кстати, а сколько Клоду лет?
– Двенадцать, как тебе.
Я расхохотался.
– Не может быть! Это ему-то? Да он на вид как малыш из подготовишки. А если и дальше ничего есть не будет…
– Ну хватит, Милан! – резко сказал отец.
Мать встала и принялась убирать со стола. На десерт она принесла нам по пудингу “Данетте” и, ставя стаканчик перед Клодом, снова велела поесть.
– Ну и зря, ты сам не знаешь, от чего отказываешься, – заметил я, вскрывая свой “Данетте”. И принялся смаковать сливочный пудинг, зажмурившись и медленно поднося ложку ко рту, как в рекламе. Я поглядывал на Клода, издавая довольное “ням-ням” и поглаживая себя по животу. Но он сохранял такую серьёзность, что родители невольно рассмеялись.
Когда пора было спать, я одолжил ему свою старую пижаму. Она на нём болталась, выглядело это очень забавно. Он лёг и тут же забылся тяжёлым сном. Мама, зайдя пожелать нам спокойной ночи, присела рядом и как следует укрыла его одеялом.
– Бедный малыш, совсем умаялся.
– Мам, скажи, а он сколько будет у нас жить?
Она долго молчала, глядя, как он спит, а потом сказала:
– Он будет у нас жить.
– Всегда?
Мама улыбнулась ласково:
– А тебе бы хотелось, правда?
– Ну конечно! Ты же знаешь, как я мечтал о младшем брате! – Я вскочил на кровати, вне себя от радости.
Мама всё смотрела на меня с нежностью и улыбалась. Она легонько погладила мои волосы, потом прижала большой палец ко лбу, начертила крест и, пожелав доброй ночи, выключила свет.
Я лежал в темноте, смотрел на потолок и ликовал. У меня теперь был брат! Брат, мой собственный! Я больше не единственный ребёнок. Я больше никогда не буду один. Как только он освоит французский, мы о стольком сможем говорить: будем обсуждать музыку, спорт, видеоигры, даже девчонок. Я расскажу ему про Надеж, про то, как мы встретились в школьном коридоре во время пожарных учений, про наши свидания на стадионе после уроков, всегда на одной и той же скамейке, с видом на баскетбольную площадку; и как мы допоздна сидели на той скамейке по-турецки, слушая альбомы “Нирваны” в одни наушники на двоих, и как тяжело ей было в первые дни после самоубийства Курта Кобейна, странным образом совпавшего с началом резни в Руанде, и как я поцеловал её, чтобы утешить, как мы впервые целовались на той же самой скамейке, как волшебно блестят её глаза, и как именно она любит обниматься, и как её пальцы с обгрызенными ногтями пахнут сладкими духами и сигаретным дымом, и какие соблазнительные образы тайно рождают во мне по ночам её губы и всё её тело, и сколько раз я, лёжа на этой самой кровати, продумывал эротические сюжеты, уносившие меня к ней – к наслаждению. А Клод мог бы рассказать что-то из своей жизни – про любовь и дружбу, разборки и предательства, про то, от чего он без ума и что терпеть не может, а еще про свою страну, про семью, как им жилось до войны и про остальное – про всё то, из-за чего он пока не может говорить. Случилось то, чего я ждал больше всего на свете. Наконец-то у меня был друг. Даже лучше: брат. Волнение опьяняло, и сон ушёл окончательно. Я воткнул в музыкальный центр наушники, надел их и включил альбом “Радиохед”
Сильно позже, когда диск уже кончился, сквозь дрёму я услышал стон. Я не сразу понял, что звуки доносятся снизу. От Клода. Я свесился с кровати над его матрасом и спросил, всё ли в порядке. Он стонал как раненый зверь. Потом, так и не проснувшись, начал всхлипывать, сперва тихо и тоненько, но вскоре всхлипы перешли в отчаянные, гортанные рыдания. Я включил лампу у изголовья. Щёки у него были мокрые от слёз, он шмыгал носом и бормотал во сне что-то на киньяруанда. Длинные, испуганные, непонятные реплики, в которых одни и те же слова повторялись снова и снова. Я хотел уже спуститься позвать мать, но тут подумал ещё раз, что мы с ним теперь братья. И прямо сейчас скрепляется наша связь. Я должен защитить его, как он наверняка защитит меня в будущем. Если не я, то кто? На его потном лице читался дикий ужас. Я прилёг к нему на матрас и, так как спал он, свернувшись калачиком, прижался к его спине. Потом обнял. Он дрожал, продолжая стонать и всхлипывать. Тогда я стал шептать ему что-то успокоительное вроде “Не бойся, я здесь”. Я шептал это, не обращая внимания на его судороги, повторял сотни раз, пока наконец он не затих и наше дыхание не сравнялось. Рано утром мама нашла нас обоих на матрасе, мы спали обнявшись. Как братья.
Остаться на второй год – унизительно. В классе меня окружали какие-то гномы, лепреконы и карлики, только-только из началки. Я поклялся, что в жизни больше ничего не провалю. Мало того, я решил стать лучшим учеником, получить блестящее образование и как можно скорее обрести финансовую независимость, чтобы съехать от родителей – из этого дома, который никогда не чувствовал своим.
Мама наняла в магазин продавщицу, чтобы больше заниматься Клодом. Она водила его по врачам, ходила с ним на приёмы в мэрию и префектуру, чтобы утрясти многочисленные формальности. Всё остальное время Клод проводил у неё в магазине, смотрел маленький телевизор, стоявший в подсобке. По вечерам, пока я делал домашнее задание у себя наверху, мама с Клодом садились за кухонный стол и усердно занимались французским, всякий раз не больше получаса, потому что у Клода быстро начинала болеть голова. В остальном он стал хорошо есть, пил молоко литрами и в одиночку исследовал дом и двор. Из-за его раны мы пока не могли сходить погонять в футбол или на баскетбольную площадку, но ему нравилось сидеть рядом и смотреть, как я играю в “Геймбой”.
По ночам он всё так же плакал во сне, но я ложился рядом, и это его успокаивало. Как-то за ужином он наконец попробовал “Данетте”. Глаза у него расширились от восторга, и все мы рассмеялись, когда я сказал “ням-ням”, а он поднял вверх большой палец. Несколько дней спустя, пока мы с родителями ходили в магазин, он сам открыл холодильник, достал оттуда штук десять и съел. Мы нашли его на диване: он лежал, расстегнув пуговицу на штанах, живот у него раздулся от пудинга, а вокруг были разбросаны пустые стаканчики – мама тогда отругала его, кусая губы, чтобы не засмеяться. Он по-прежнему не говорил, но взгляд у него оживился. Он больше не замирал и не смотрел подолгу в пространство, как в первые дни. Я ставил ему мои диски с роком, плясал перед ним как одержимый, и он иногда даже робко хлопал в ладоши.
С недавнего времени мама стала сама менять ему повязку вместо медсестры. Как-то вечером, во время этих ежедневных процедур, я толкнул дверь ванной и увидел на табурете обнажённого по пояс Клода. Весь тощий, рёбра и лопатки торчат. Сутулая спина и выпуклый затылок образовывали линию, напоминавшую вздыбленную кобру. Мама сосредоточенно разматывала бинт и снимала испачканные марлевые салфетки. Из-за белого света ламп ванная напоминала операционную. Когда она сняла последнюю салфетку, показалась рана. Зияющий, сочившийся разрез с ярко-алой плотью и тёмной каймой. Голова была рассечена так глубоко, что я испугался, не виднеется ли там кусочек мозга. Мать осторожно прикладывала тампон с дезинфицирующим раствором. Клод стоически глядел в плитку. Серьёзность раны ужаснула меня. Дрогнувшим голосом я всё-таки спросил у мамы, откуда взялась такая чудовищная рана.
– Неизвестно, – ответила она, точными и уверенными движениями продолжая свое дело. – Он не говорит, поэтому неизвестно.
Она попросила подать ей коробку с марлевыми салфетками с полки позади меня. Я не мог отвести взгляд от зияющей раны. В непроницаемом лице Клода мне чудилось что-то сверхчеловеческое, будто он киборг, не чувствующий боли.
– Знаешь, что я подумала, Милан? – спросила мама, отрезая лейкопластырь. – Раз у тебя завтра нет уроков после обеда, зайдёшь ко мне в магазин, заберёшь Клода и вы вместе пойдёте на ярмарку, ту, что на парковке у площади Европы.
Той ночью, пока Клод плакал во сне, у меня перед глазами вспыхивали кадры из хроники минувшей весны. Массовая резня, раздувшиеся сероватые тела, плаваюшие в реках и озёрах, церкви, где из-за трупов не видно пола. Где-то на этих кадрах, которые я старался зарыть поглубже в памяти как далёкие и бесплотные порождения телевизионной трубки, прятался Клод. А мы с родителями молча и отрешённо сидели за ужином, безучастные к его зову о помощи из другого, чуждого нам мира. Поэтому я обнял его крепче, как бы извиняясь, что не увидел, не услышал его, не был рядом тогда.