Гаэль Фай – Жакаранда (страница 2)
В тот вечер, несмотря на толпу, мы нашли себе место на больших валунах, и крики детей вокруг нас сливались в возбуждённый радостный гвалт. Бабушка была на взводе – оборачиваясь, она окидывала взглядом толпу, стараясь, чтобы мы заметили её лёгкое раздражение.
– Нет, сколько народу! Вы посмотрите! Прямо вон докуда.
И мы, как семейка сурикатов на посту, одновременно повернули головы. Дедушка философски заметил:
– Ну а что ты хочешь, Женевьева, не жалеть же теперь о временах, когда надо было заезжать с машиной на паром. Мост – значит, больше людей на острове. Так уж работает прогресс.
Бабушка усмехнулась и подхватила шутливо:
– Инженер в отставке защищает своё детище! Мы знаем, дорогой, что ты гордишься этим мостом. Но что ты зовёшь прогрессом? Эти вечные пробки?
У бабушки с дедушкой все разговоры складывались из нежности и взаимного поддразнивания, отчего они походили на озорных, вечно ссорящихся подростков. По контрасту казалось, что у моих родителей всё на удивление гладко. Никто не повышает голос, полное согласие во всём: от моего воспитания до политических взглядов, даже какой канал смотреть вечером, какого цвета купить кресло, во сколько в воскресенье ехать в “Икею” – всё выбиралось единодушно. Если им и случалось в чём-нибудь разойтись, они разрешали противоречия тихо и сдержанно. Словно боясь пробудиться от неглубокого сна, старались не мутить воду и не докучать друг другу. Под маской внешней гармонии их отношения сводились к скуке смертной.
У родителей в тот день был усталый вид, они без конца зевали, с самого утра. Мы приехали накануне, измученные семичасовыми пробками на июльском пекле. По случаю распродаж мать перед отъездом допоздна не закрывала свой магазин одежды, а работавший в банке отец уже третий месяц трудился сверхурочно – из-за повышения, которое, похоже, уже ненавидел. Я же беспокоился – потому что ни бабушка, ни дедушка ещё не расспрашивали, как я закончил год, – и надеялся, что когда это случится, родителей рядом не будет. Но предметом бабушкиного любопытства оказался не я, а мама.
– Скажите, Венансия, ведь это кошмар, что творится в вашей стране. Я сейчас об убийствах. И ещё об этих несчастных, которые пытаются бежать и гибнут по дороге от холеры и тифа. Я всё думала… словом… я думала, как вы со всем этим справляетесь?
Я не верил своим ушам. Бабушка напрямую спрашивала маму про Руанду! Они с дедом никогда этого не делали. Поначалу, когда папа только привёл её знакомиться, они были в шоке. Их сын – и африканка! Они не были расистами, но всё же… иметь темнокожую невестку… Поняв, однако, что у них всё серьёзно и обсуждению не подлежит, они взяли себя в руки и со временем сблизились с моей матерью, полюбили её, как дочь. Но о её жизни до Франции они не расспрашивали – может, из вежливости, но вероятнее, из безразличия. Так что понадобились сотни тысяч погибших, миллионы беженцев, несметное множество статей и уйма телерепортажей, чтобы этот простой вопрос наконец родился. Это было неслыханно. Я чувствовал, как сердце забилось быстрее. Как в лихорадке, я ждал, что ответит мама.
– Да, знаете, это ведь не вчера началось. Массовые убийства были и раньше. Это, в общем, давняя история…
– Да-да, могу представить. Но на этот раз всё-таки с таким размахом… То есть я имею в виду… война между этими племенами… Никак не запомню, как их там? Туту и тситси?
– Хуту и тутси, Женевьева! – поправил дед, смущённый бестактностью супруги. – Нам три месяца про них говорят, каждый день. Можно бы уже и запомнить. Хуту и тутси! И потом, это не племена, а народности.
– Ах да, точно, хуту и тутси, – продолжила бабушка как ни в чём не бывало. – И вообще непонятно, кто из них плохиши, а кто хорошие. А вся эта жестокость, такое варварство! Прямо мачете… Женщин, детей… Уму непостижимо…
Было видно, что бабушка волнуется, колеблется, что ей неловко и она не может подобрать слов, чтобы выразить свои чувства по поводу того, что выше её понимания.
– Ах, Венансия, дорогая, простите. Не надо было мне заговаривать об этой трагедии, когда мы все собрались, чтобы расслабиться. Но, честное слово, я теперь постоянно думаю о вас, из-за всех этих жутких новостей, которые долетают с вашей родины. Слава богу, что у вас не осталось там родственников, насколько я помню.
– Нет-нет, у меня остались родственники, – спокойно ответила мама.
Бабушка, кажется, стушевалась, будто сказала бестактность. Она отвела взгляд. Я был поражён тем, что у мамы, оказывается, есть родные в Руанде, и тем, что она ничего больше не прибавляет.
– Мама, давай сегодня не будем приставать с этим к Венансии, – вмешался отец.
– Филипп прав, – поддержал дед, как бы закрывая тему. И тут же повернулся ко мне: – Ну а у тебя, Милан, как дела в школе, чем год закончился?
Внутри у меня всё сжалось, и я почувствовал, что родители тоже напряглись. К счастью, грянула музыка, раздались первые залпы, и я чудом спасся. Мы замолчали, заворожённые зрелищем. Мелодия звучала всё громче, от взрывов закладывало уши, толпа встречала пиротехническую лавину радостными криками. Запах пороха мешался с запахами ила и йода, разноцветные вспышки, постоянно меняющие форму и яркость, озаряли соляные болота. Во время финального залпа отец заметил на противоположном берегу огонь. Искры упали в сухую траву, и занялся пожар. По мере того как ветер с суши крепчал, огонь становился всё прожорливее. Как только приехали экстренные службы, курортников спешно эвакуировали.
Той же ночью я проснулся от едкого запаха дыма и криков пожарных совсем рядом с домом – за низкой садовой оградой. Кашляя, я встал, чтобы закрыть приоткрытое окно. Из своей спальни я видел высокие сполохи пламени над соляными болотами. Зрелище было красивое и страшное. Тогда-то я и заметил её. В белой ночнушке, она стояла босиком в траве посреди сада, неподвижно и одиноко. На фоне мерцающего зарева её силуэт казался загадочной тенью.
Шёл июль 1994 года. Пока я смотрел в спину своей матери, глядящей в пылающую ночь, в её родной стране заканчивался геноцид. И я ничего об этом не знал.
Лето подходило к концу, на носу был учебный год. Родители ни о чём меня не предупредили. Посреди нашей гостиной стоял мальчик. Маленький, щуплый, с испуганными глазами. Бритую голову частично скрывал толстый бинт. Он был совсем растерян, и мама говорила с ним на киньяруанда, пытаясь его успокоить. Склонившись к нему, она показывала на меня пальцем. Среди непонятных слов я различил своё имя. Потом она сказала:
– Милан, познакомься, это Клод, мой племянник.
Смысл этой фразы никак не доходил до меня. Папа стоял в дверях, скрестив на груди руки. И, по-видимому, тоже был растерян.
Мама прибавила:
– Он долго был в пути и очень устал. Устроим его в твоей комнате, так что помогай. Пока что постелим ему матрас на полу.
И она махнула, чтобы мы шли за ней. Отец сказал, что останется внизу и приготовит ужин.
Моя комната располагалась в мансарде, летом она раскалялась, зимой промерзала. Мы с мальчиком стояли и смотрели, как суетится моя мать. Она наскоро прибрала мой бардак, заправила постель, переложила одежду в шкафу так, чтобы освободить место для вещей Клода – двух футболок, сменного белья, одних штанов. Мальчик стоял рядом с ней, потерянно уронив руки. Он не сводил с неё глаз, цеплялся за неё, как мидия за скалу. Чтобы не стоять без дела, я вытащил из чулана матрас, на котором спал в детстве, и положил его возле своей кровати. Закончив со всем, мать повернулась к нам, подбоченилась. Я видел, что она не знает, как быть:
– Так… Клод совсем не понимает по-французски, так что рассчитываю, что ты его научишь. – Она грустно улыбнулась мне.
Кажется, затем она пересказала то же самое Клоду. Он никак не отреагировал, и она повторила то же самое вопросительно. Мальчик робко кивнул.
– Оставляю вас знакомиться. Пойду помогу папе с ужином. Мы позовём, когда будет готово.
Она вышла, и Клод легонько вздрогнул. Стоя посреди комнаты – потерянная, зовущая на помощь душа, – он продолжал смотреть на закрывшуюся дверь. Потом очень медленно повернулся к окну, в котором квадратом золотилось небо. Я не знал, что делать. Положение было неловкое, и я впервые произнёс вслух его имя. Он не шелохнулся, взгляд всё так же устремлён на окно, лицо отсутствующее. Я повторил громче:
– Клод! Клод!
Наконец он оторвал взгляд от окна. Я похлопал по матрасу, приглашая сесть рядом. Он подошёл и пристроился на самом краю кровати, как можно дальше от меня. И снова уставился в окно. Чтобы разрядить обстановку, я решил включить музыку. Из стопки дисков выбрал