Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 9)
Ирена перестала жалко дёргаться в руках солдата, её тело напряглось, грудь стала вздыматься всё быстрее и быстрее. Эсэсовец пнул Ирену под колени, а когда она упала на землю, другой солдат подошёл ближе. Она вздрогнула и отвернулась, прежде чем он схватил её за челюсть и запрокинул ей голову.
Я отступила дальше в своё укрытие. Домой, мне нужно было вернуться домой. Ирена сказала, что нужно ставить на первое место работу Сопротивления, а не людей, так что я не обязана была вмешиваться. Я должна была уйти.
Но я не ушла. У меня был план.
Собравшись с духом, я шагнула за угол и испуганно вскрикнула:
– Марта?
Эсэсовец отпустил Ирену и обернулся на мой голос, пока я бежала по улице навстречу им. Когда он вытащил пистолет, я резко затормозила. На секунду я пожалела о том, что сейчас сделала, но если я смогу сосредоточиться, мой план сработает. Он должен сработать.
Я повернулась к другому эсэсовцу, державшему Ирену, которая всё ещё стояла на коленях.
– Пожалуйста, хватит, это моя кузина. Прости, Марта, я не хотела…
– Что ты делаешь на улице во время комендантского часа? – спросил тот, что с пистолетом. Оружие оставалось неподвижным в его руке, и взгляд метнулся к нему. Это наводило на мысль, что мой возраст застал его врасплох. Он целился из пистолета в девочку.
– Я не хотела задерживаться так надолго. Я была в гостях у подруги и вышла от неё до комендантского часа, правда, но заблудилась на пути домой. Я знала, что родители попросят мою кузину найти меня, ведь я не вернулась вовремя. – Я кивком указала на Ирену, хотя она выглядела так, словно сама готова была меня пристрелить, если я не заткнусь. – Пожалуйста, не причиняйте ей вреда. Она пыталась помочь мне.
Офицер повернулся к Ирене:
– Если она говорит правду, почему тогда ты соврала?
Ирена на мгновение оторвала взгляд от пистолета. Всё, что мне было нужно от неё, – это чтобы она подтвердила мою историю. Напряжённая тишина повисла в воздухе, пока я ждала её слов.
– Конечно, она говорит правду, но я не думала, что вы поверите, будто я нарушила закон только для того, чтобы найти её. Как только я отведу эту тупицу обратно к моим дяде и тёте, я, чёрт возьми, позабочусь о том, чтобы это никогда больше не повторилось. – Она бросила мрачный взгляд в мою сторону. Угроза была искренней, не ради того, чтобы убедить эсэсовцев.
Я осторожно шагнула вперёд.
– Мне жаль, правда. Пожалуйста, не арестовывайте её.
Солдат перевёл взгляд с меня на Ирену. Он встал перед ней, и она отшатнулась, но застыла, когда он прижал дуло пистолета к её подбородку. В этот момент всё внутри меня остановилось. Он наблюдал за её трепещущей грудью, затем развернулся и схватил меня за плечи. Я ахнула, ожидая удара, наручников или пули, которые последуют за этим жестом.
– В следующий раз второго шанса не будет.
В ответ на этот грозный рык я смогла лишь едва заметно кивнуть. Солдат убрал от меня руки, в то время как его спутник толчком отпустил Ирену. Резко вздохнув, она встала на четвереньки. Солдаты зашагали прочь, а я смотрела им вслед, пока Ирена не вцепилась в меня дрожащими пальцами и не потащила по улице, не обращая внимания на то, что я то и дело спотыкалась, пытаясь не отставать. Я знала, что за этим последует ярость Ирены, ожидание выволочки от неё было сродни предчувствию надвигающегося града из бомб, перед тем как их сбросят. Отдалённый гул самолёта. Пронзительный свист, когда снаряд рассекает небо. Единственные признаки того, что сейчас мир взорвётся.
Снова свернув за угол, Ирена потянула меня в ближайший переулок и железной хваткой сжала мои плечи.
– Что за чертовщина, Мария? Почему ты не пошла домой?
Я наткнулась взглядом на туман безумия в её глазах, на порванную одежду и окровавленные колени и наконец смогла заговорить, несмотря на то что в горле пересохло:
– Я не могла позволить им арестовать тебя.
Она покачала головой и разжала пальцы:
– Я не собираюсь благодарить тебя за то, что ты грёбаная тупица. Твоя забота должна заключаться в том, чтобы сохранить нашу деятельность в тайне и остаться в живых, и если ты не вобьёшь это в свою тупую голову и не научишься защищать себя…
– Да, у тебя же так хорошо получалось защищать себя несколько минут назад, – ответила я, свирепо глядя на неё. – Гестапо допросило бы тебя.
– Это тебя не касается. Ты была бы свободна и смогла бы продолжить работу.
– Но благодаря тому, что я вмешалась, мы обе свободны.
– Если ты сделаешь нечто подобное в следующий раз, нас обеих могут арестовать.
– Или же нас снова отпустят.
– Чёрт возьми, Мария, ты даже не осознаёшь, как ты бездарна. – С каменным лицом Ирена повернулась и сделала несколько шагов прочь.
Каким-то образом эти слова задели что-то внутри меня, что-то, до чего она раньше не могла дотянуться.
– Вот так, значит, ты думаешь? Что я бездарна, если помогаю, вместо того чтобы уйти? – Я говорила настолько громко, насколько хватило смелости. – А знаешь, что я думаю? Ты говоришь, что самосохранение – это благо для Сопротивления, но это лишь оправдание. Самосохранение – это благо для тебя, потому что ты не заботишься ни о ком, кроме себя.
Ирена напряглась ещё сильнее. Нас окружала тишина, густая и удушливая, как дым после взрыва. В одно мгновение хаос, а затем – спокойствие.
Чтобы унять ярость, пульсирующую в венах, я вдохнула прохладный ночной воздух, притворяясь, что он пахнет свежестью и чистотой, а не отходами и плесенью грязного переулка. Ирена подошла так близко, что её высокая, худая фигура нависла надо мной. Я не двинулась с места, когда она заговорила, её голос был резче, чем порывы холодного ветра, пробегающие по коже.
– Если ты ещё хоть раз попытаешься вмешаться, нам конец, чёрт возьми. И если я услышу ещё хоть одно грёбаное слово из твоего рта сегодня вечером, ты пожалеешь, что не оставила меня с этими солдатами.
Она не стала дожидаться ответа – я всё равно не должна была произносить больше ни единого грёбаного слова – и зашагала прочь. А я осталась стоять на месте, наблюдая, как она уходит. Ирена нарушила своё собственное правило об использовании наших настоящих имён. Я хотела сказать об этом, но решила не провоцировать её. Достаточно провокаций для одного вечера.
Аушвиц, 29 марта 1941 года
Поезд грохотал по рельсам всю ночь, в вагоне было темно, как на неосвещённых улицах Варшавы во время комендантского часа. Мама велела нам пить отвратительную воду из общего ведра, но я опасалась, что тогда мне придётся воспользоваться другим ведром. Я и так стояла в вагоне, стиснутая между незнакомцев, как товар на рынке. Мне бы хотелось сохранить хотя бы то немногое достоинство, что ещё оставалось. Однако мама настояла на своём.
Когда поезд остановился, нам всем казалось, что мы провели в этой ловушке десятилетия. Двери распахнулись, и мы увидели эсэсовцев, которые начали выводить нас на платформу. Мама вышла первой, за ней Зофья и Кароль, а я осталась, чтобы помочь тате. Когда мы приблизились к двери, я, останавливая тату, схватила его за руку. Он посмотрел на меня, но я не смогла взглянуть ему в глаза.
– Тата, мне так…
Он обхватил моё лицо своими тёплыми ладонями, и я попыталась сдержать слёзы, грозившие выплеснуться из глаз.
– Источником истинной свободы являются храбрость, сила и доброта. Единственный, кто может отнять их у тебя, это ты сама. – Я медленно кивнула, тогда он взял меня за запястье, повернул мою ладонь вверх, и я раскрыла её. Там лежала пешка, которую он мне дал. Улыбаясь, отец сжал мои пальцы и поцеловал в лоб.
–
Мы с татой подошли к выходу. Расстояние от пола вагона до платформы было большим, поэтому тата сел, взял маму за руку и спрыгнул, опираясь на здоровую ногу. Они оба протянули мне руки, когда я прыгнула следом.
Я ожидала, что снаружи будет больше места, но там была всё та же толкучка, воняло потными телами, человеческими экскрементами и грязью. Серое утро окутывало промозглым холодом. А на платформе, прямо на глазах, нарастал всеобщий хаос. Солдаты орали и били новоприбывших прикладами и кнутами, обезумевшие люди в полосатой форме делали то же самое, подгоняя всех вперёд.
Кароль потянулся ко мне, поэтому я взяла его на руки, сдерживая стон, когда синяки вокруг живота засаднили под его весом.
– Смотри, – шепнул брат, указывая на двух солдат, которые толкали заключённых, поторапливая их. – Ублюдки.
Я закашлялась, чтобы спрятать вырвавшийся смешок, а затем состроила самое суровое выражение лица, на какое только была способна.
– Кароль, это плохое слово, не произноси его.
– Но его сказала мама, когда охранники толкнули тебя, помнишь?
Я приложила палец к его губам и понизила голос:
– Ты прав, но солдаты разозлятся, если услышат, что ты так говоришь. Давай лучше мы сохраним это в секрете?
Он кивнул, казалось, воодушевлённый этой идеей, и я поцеловала его в щёку, прежде чем опустить на землю и взять за руку. Зофья придвинулась ближе ко мне, она рассматривала окружающую нас местность широко распахнутыми глазами.
– Где мы? – прошептала она.
Я крепко сжала в ладони маленькую шахматную фигурку и разглядывала толпу, пока не заметила знак.