Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 8)

В повисшей тишине я слушала, как грузовик грохочет по мощёным улицам. Когда он остановился, мы поняли, что доехали до железнодорожной станции, где ждал поезд. Мама и тата посмотрели друг на друга с беспокойством. На этот раз к нему примешивалось что-то ещё.

Отчаяние.

Я схватила тату за руку и крепко сжала крошечную пешку, которую он сделал для меня. Заключённые Павяка так плотно обступили нас, что было трудно двигаться, ещё труднее – дышать. Раздражённые солдаты загнали нас в пустые железнодорожные вагоны с заколоченными окнами, арестанты толкали меня локтями, наступали на ноги и давили, пока я боролась за глоток воздуха. Они ведь не собираются уместить такое количество людей в тесном пространстве вагона?..

Но они это сделали. Заключённые Павяка всё заходили и заходили, тяжко ступая по покрытому известью полу. Протиснувшись между родителями, я заметила в углу два ведра. Одно наполнено водой, другое было пустым. Отхожее место. Я съёжилась и решила не пользоваться им. Не важно, как долго мы пробудем в этой ловушке. Даже тюрьма Павяк по сравнению с этим показалась приличной – у нас было определённое время, чтобы справить нужду.

Когда двери захлопнулись, мне захотелось броситься к ним и вырваться на свободу, чтобы можно было остаться в Варшаве, вернуться в нашу уютную квартиру на улице Балуцкого в районе Мокотув и снова стать блестящей участницей Сопротивления. Я предпочла бы даже Павяк этому поезду. И будто в знак протеста поезд завыл и заскрежетал, волоча по рельсам свою чудовищную конструкцию и напоминая о том, что у меня нет выбора.

Тремя месяцами ранее

Варшава, 15 марта 1941 года

Однажды кое-кто помимо Веры Менчик выиграет чемпионат мира по шахматам среди женщин. И если я собираюсь стать второй чемпионкой мира, мне нужно тренироваться. Я посвятила весь день шахматам и закончила последнюю партию вечером, когда брат и сестра уже спали. Тогда же лёгкий стук в дверь возвестил о приходе Ирены.

Когда тата пригласил её в гостиную, мама заварила эрзац-чай и поставила на журнальный столик чайник и чашки с блюдцами. Свет лампы просачивался сквозь полупрозрачный белый фарфор, а золотая каёмка поблёскивала под его тёплым сиянием. Тата был единственным, кто налил себе в чашку чай.

Ирена села на диван, сохраняя дистанцию между нами. В попытке отвлечься от удушающего напряжения я провела пальцами по резным подлокотникам из красного дерева, взбила бархатную подушку насыщенного синего цвета, повертела в руках чёрного шахматного коня. Наконец тата поставил свою чашку на стол, так и не отпив из неё, и откашлялся:

– Ирена, ты уже научилась играть в шахматы?

– Нет.

Снова тишина. Я вернула коня на место и взяла белого слона.

Тата сделал вторую попытку:

– Ты ведь уже долго этим занимаешься, а, Ирена? Может, тебе есть чем поделиться? Какое-то особое задание или, возможно, опасная встреча с нацистом?

Она обдумала вопрос.

– Однажды офицер засёк меня во время комендантского часа, но я сказала, что иду домой с работы. Сунула ему в лицо поддельное разрешение и устроила этому ублюдку такую взбучку – в итоге он меня отпустил.

Тата с трудом сдержал довольную улыбку.

– Впечатляет! – сказал он и повернулся к маме: – Ты согласна, Наталья?

Мама сидела, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Когда он обратился к ней, она закрыла глаза, помассировала переносицу и вздохнула.

Я ещё какое-то время возилась с шахматными фигурами, а потом часы пробили одиннадцать. Я выглянула в окно и увидела, как грузовики с громкоговорителями, грохоча, проезжают по улице, объявляя о начале комендантского часа. Я никогда раньше не нарушала комендантский час. От такого вызывающего неповиновения у меня по коже побежали мурашки, однако в голове раздался осуждающий голос Ирены. Я заставила его замолчать. Рассеянность мешала мне в шахматах, и она же помешает работе в Сопротивлении. Игра проиграна тогда, когда ты допускаешь ошибку.

Ирена встала и, прежде чем выйти, одарила моих родителей натянутой улыбкой на прощание. Когда я вышла следом, она уже преодолела половину лестничного пролёта.

– Подожди, – сказала я на бегу, пытаясь нагнать её.

– Говори громче! Немцы в Гамбурге не всё расслышали.

Я оставила это язвительное замечание без ответа. Ирена держалась в тени, отчего мне было ещё сложнее следовать за ней. Я не заметила, как она резко свернула в переулок, и сделала пять шагов в неправильном направлении. Осознав, что иду не туда, я развернулась.

– Мы заметаем следы? – спросила я у Ирены, когда снова догнала её.

– Ты хоть представляешь, какая ты надоедливая?

– Я же пытаюсь учиться!

– Что ж, если ты так ждёшь, что я преподам тебе чёртов урок, слушай: ты заноза в заднице.

Не дожидаясь моего ответа, Ирена снова повернула. Каждое её движение было отточенным и незаметным, она шла лёгкой поступью, сливаясь с ночью. Ирена была сосредоточенной и решительной, и, если бы она так сильно меня не раздражала, я бы почти впечатлилась.

– Для учительской дочки учишь ты так себе, – сказала я через мгновение.

– Слава богу. Учительство – мамина страсть, а не моя. Я больше похожа на отца.

– Он так же много ругался? – Я хитро посмотрела на неё, но Ирена не закатила глаза, как я ожидала, а усмехнулась:

– Всегда, если мамы не было рядом.

Она поправила цепочку на шее, и её лицо приобрело задумчивое выражение. Очевидно, отсутствие презрения или издёвки в её ответе было непреднамеренным, потому как она прибавила скорости и помчалась по соседней улице.

Я чуть не налетела на сугроб.

– Знаешь, меня быстрее заметят, если я продолжу бегать за тобой по твоей прихоти. И ты не сможешь за мной присматривать, если будешь намеренно меня игнорировать. – Я одарила её торжествующей улыбкой. – Шах и мат.

– Что ты сказала?

– Шах и мат. Так говорят в конце партии. Король – это самая важная фигура, и когда ты объявляешь королю противника шах и мат, это значит, что ему некуда больше идти. У твоего противника нет возможности избежать мата, как бы он ни сходил, поэтому он проигрывает. Шах, с другой стороны, означает, что король может выйти из-под удара…

– Я перестала слушать тебя два часа назад.

Раздражённо выдохнув, я заправила выбившуюся прядь волос за ухо.

– Не важно, суть в том, что ты должна сбросить темп. – Я обогнала Ирену, преградив ей дорогу. – Я победила.

Ирена фыркнула:

– Замолчи, Хелена. У нас впереди длинная ночь, и я не собираюсь с тобой возиться, если ты продолжишь зудеть. А теперь убери свою задницу с дороги или это сделать мне?

Я размашисто указала на пустую улицу.

– Веди, Марта.

Оттолкнув меня, она понеслась так же быстро, как и до этого.

Было странно бродить по притихшей Варшаве. Яркие, разноцветные площади были пусты, витрины магазинов темны и неприветливы, в парках пробуждались к жизни ночные создания. Я привыкла к шумным толпам, грохоту уличного движения, цокоту лошадиных копыт, зазываниям уличных торговцев, крикам солдат и стуку их начищенных сапог. Когда любившие родной город поляки были заперты в своих домах, даже шорох одежды стал звучать так же громко, как рёв бомбардировщиков, летящих низко над землёй.

Погружённая в петляющие мысли, я сбросила темп. Но Ирена этого не заметила. Я осмотрела тёмную улицу и заметила, как чей-то силуэт скользнул за угол. Я плотнее закуталась в своё грубое шерстяное пальто, чтобы защититься от холодного ветра, и направилась туда же лёгкими перебежками – нужно было заглушить звук шагов. Завернув за угол, где мгновением ранее исчезла Ирена, я сразу же замерла.

В конце квартала один эсэсовец держал её руки, пока другой вытряхивал вещи из сумочки.

Я сразу же прижалась к грубо оштукатуренному зданию и растворилась в тени, но любопытство и беспокойство взяли верх. Я выглянула из-за угла и прислушалась к голосам, разносящимся по пустой улице.

– Я же сказала, что иду домой с работы. Убери к чёрту свои руки и верни мне вещи. – Ирена попыталась высвободиться, но эсэсовец заломил ей руку за спину. Она подавила крик, выплюнув проклятие сквозь стиснутые зубы.

Секунды ползли одна за другой, пока он рылся в её вещах. Я ждала, что он найдёт фальшивые документы и это заставит его поверить её словам. И он отпустит Ирену.

Но когда он перевернул сумочку и вывалил на землю оставшееся содержимое, он сказал ужасные слова:

– Нет разрешения на работу.

Ирена напряглась.

– Это неправда, оно… я… – она запнулась, голос был слабее, чем раньше. Она начала говорить заново, на этот раз быстрее и с большей горячностью: – Должно быть, я оставила его на работе. Отпустите меня, этого больше не повторится!

Плохи дела, очень плохи. Ирена, конечно, устроила эсэсовцам взбучку, как она это называла, но взбучка не сработала, как в прошлый раз. У меня было ужасное чувство, что никакие слова, никакая ругань не подействуют на этих солдат. За всё время, что мы работали вместе, Ирена ни разу не допустила ошибки. Но без разрешения на работу она не могла разгуливать по городу в комендантский час.

Эсэсовец бросил её сумочку на землю.

– Последний шанс.

Хотя Ирена нахмурилась, презрение не смогло скрыть страх, сквозивший в её словах:

– Я иду домой.

– Без разрешения ты не можешь работать. Мы сопроводим тебя к месту работы, чтобы ты могла восстановить документ, а твой работодатель подтвердит твои слова. Но если ты предпочтёшь сказать правду и признать, что нарушила закон, я мог бы попросить гестапо быть с тобой помягче.