Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 48)
Я много раз замечала такую же реакцию у своих сокамерников, даже у себя самой. Абсолютное безумие и порочность этого места сломят тебя, если ты позволишь. Это почти сломило меня. И теперь я наблюдала, как это ломает её.
– Да, я была здесь, когда меня собирались казнить, но я понятия не имела, что на самом деле тут творится такое! Я знала, что Сопротивление получало некоторые отчёты, но так и не узнала, что в них содержалось. Когда я вызвалась в охранницы, единственным обучением была краткая лекция. Режим, помешанный на порядке и эффективности, и они не смогли даже – хотя чего уж проще – подготовить меня к работе? Или указания были намеренно расплывчатыми, чтобы я не отказалась? Меня хвалили за то, что я служила рейху, просили контролировать порядок, возможно, назначать наказания. Потом, когда я приехала, мне сообщили, что эта работа важна,
Я аккуратно положила ладонь ей на плечо.
– Тебе и не обязательно быть ею. Пожалуйста, возвращайся домой, Ирена. Тебе не нужно проходить через это из-за меня.
Несмотря на искушение, она прерывисто вздохнула и покачала головой:
– Я не уйду, особенно после того, что увидела. Одному Богу известно, каким образом тебе удаётся выживать всё это время.
Я приложила носовой платок к губам, уставилась на алое пятно и тоже прерывисто вздохнула. В одних войнах было задействовано оружие, в других – разум и воля. Борьба с Аушвицем была глубже и сложнее тех, что велась на поле боя. Лагерь уничтожал разум и волю, лишая противника всякой защиты. Аушвиц хорошо делал своё дело, но каждый день выживания здесь был днём победы над ним. Я хотела, чтобы мы довели эту игру до конца.
– Каждый день я решаю жить и бороться, и каждый день люди вокруг меня делают то же самое. Они дают мне силы идти дальше. Вместе мы переживём это и переборем. – Я прервалась и взяла Ирену за руку: – И я надеюсь, ты знаешь, что у тебя самое доброе сердце?
Её причитания поутихли, но на щеке заблестела слеза. Ирена смахнула её, откашлялась и ухмыльнулась:
– Ну и твоё ненамного отстаёт!
– Это правда, и ещё… – я указала на смятую на полу форму. – Я никогда не смогу отблагодарить тебя за это. И никогда не пойму, почему ты вернулась.
Ирена проследила за моим взглядом.
– Ты знаешь, что я думаю про спасение себя самого. Я всё ещё считаю, что это самое разумное, что можно сделать в наше время. Но что, чёрт возьми, я вообще знаю?
Я улыбнулась, и она слегка сжала мою руку, прежде чем пересечь комнату и подойти к шкафу из тёмного дерева с зеркальными дверцами. Она скинула ботинки и достала из шкафа ещё одну форму цвета фельдграу, точно такую же, как первая. Сменила одну шерстяную юбку на другую и разгладила широкую складку спереди, затем, убедившись, что белая блузка не испачкана, надела чистый китель. Надев ботинки, Ирена с отвращением посмотрела на своё отражение и положила часы и перчатки в карман. Когда я протянула ей носовой платок, она отмахнулась, и я сунула его в один из своих потайных карманов.
– Не могла бы ты оказать мне услугу и проявить невероятную придирчивость относительно стандартов чистоты вашей формы? – спросила я, поднимая испачканную одежду. – Чем больше времени я потрачу на стирку, тем меньше придётся провести на кухне.
Ирена озорно улыбнулась:
– Фрида не успокоится, пока каждая пуговица не засияет ярче грёбаного солнца, помнишь? Если это займёт всё утро, пусть будет так.
Верная своему слову, Ирена позволила мне не спеша провести утро за чисткой её формы, а затем проводила меня обратно на кухню. Когда мы возвращались, стоял приятный день – точнее, он был бы таким, окажись мы где угодно, только не в Аушвице. Ветерок был мягким и ласковым, а небо – чистым и голубым, если не считать дыма.
Небо здесь всегда было заполнено дымом и пеплом из крематориев, но сегодня это сопровождалось ещё и знакомым воем сирен – звуком, который приводил охранников в бешенство. Что-то случилось.
Когда мы с Иреной приблизились к кухне, охранники бегали вокруг как сумасшедшие, крича, ругаясь и размахивая оружием. Большинство из них были в таком шоке, что не замечали сбитых с толку заключённых, которые наблюдали за ними или спешили спрятаться в каком-нибудь укромном месте. Вокруг царил абсолютный хаос.
– Жди в своём блоке, пока я не приду за тобой, – тихо сказала Ирена. – Я выясню, что происходит.
Я кивнула и поспешила к блоку, изменив свой маршрут, когда Зверь бросилась мне наперерез, визжа и нанося удары любому, кому не повезло оказаться в пределах досягаемости.
Я никогда не задумывалась о том, насколько приятно будет видеть, как всё здесь переворачивается с ног на голову – здесь, где была строго регламентирована каждая минута. Охранники обезумели, работа – заброшена, а заключённые слоняются без присмотра, одни – сбитые с толку и напуганные, другие – безразличные. Часть меня хотела поучаствовать во всём этом или выяснить, какие товары можно достать, пока охранникам – так удачно! – ни до кого нет дела, но Ирена была права. Нужно оставаться в своём блоке, пока мы не узнаем, что происходит.
Была только одна причина, по которой охранники могли прийти в такую сильную панику. Атака, которую я ждала, началась. Я была уверена в этом. Пока я ждала, Армия Крайова или Красная армия – в зависимости от того, кто прибыл раньше, – окружит весь комплекс, разрушит электрические ограждения, снесёт ворота, откроет огонь. Охранники, занятые отражением внешней атаки, не заметят приближения внутреннего восстания. Завывающие сирены, ругающиеся надсмотрщики – всё это звуки свободы, свободы, которая означала, что я, Ирена, Ханья и Исаак сможем покинуть это место.
Свобода, которая означала, что я стала на шаг ближе к тому, чтобы найти Фрича.
Ханья вернулась вскоре после меня, мы наблюдали за суматохой и ждали Ирену. Было уже далеко за полдень, когда она появилась. По сравнению с тем, что было раньше, всё заметно утихло, но охранники СС всё так же рыскали вокруг, поэтому мы соблюдали осторожность и, выскользнув наружу, пробрались за здание блока, где к нам присоединилась Ирена.
Я больше не могла сдерживать разрывающее меня любопытство:
– Это из-за Сопротивления, да? Восстание…
– Нет, Мария, Армия Крайова не собирается нападать на Аушвиц.
Я захлопнула рот, убитая и новостью, и резкостью её тона. Это было невозможно! Выслушав доклад Пилецкого, Армия Крайова согласилась бы нам помочь. Они должны были помочь нам.
– Они сказали, что атака едва ли осуществима, – вздохнула Ирена, вонзая каблук в грязь. – Я узнала об этом из внешних источников ещё в начале недели, но не понимала, как вам сказать. Что касается сегодняшнего переполоха, то зондеркоманда заложила взрывчатку в крематорий IV.
– Ой гевальт, Исаак,
Мои жалкие надежды сгорели дотла. Мои надежды, мои планы, мои стратегии, мой бунт, моя свобода. Всё испарилось.
– Мы продолжим бороться своими силами, – сказала я вслух, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. – У нас есть активные участники, оружие и порох по всему Биркенау, так что я распространю информацию и…
– Поздно, Мария. Уже началась грёбаная резня. Меры безопасности были усилены, и охранники не успокоятся, пока не поймают всех причастных. Если мы восстанем, нас убьют. – Ирена с трудом сглотнула, глаза её заблестели от ужаса. – И, чёрт подери, ясно как день, что теперь мы не сможем сбежать.
Не знаю, как долго я оставалась снаружи после ухода Ирены. Я не могла заставить себя вернуться в свой блок. Никто не собирался нам помогать.
Сердитый окрик вывел меня из оцепенения, а затем удар дубинкой направил туда, где мне было самое место. Охранник втолкнул меня в блок, и когда я забралась на свою койку, то услышала в качестве приветствия невнятное бормотание.
– Ты не сдержала своего обещания, Мария. – Ханья лежала на спине, уставившись в потолок. Она приподняла одеяло, чтобы показать маленькую пустую бутылку из-под водки, и неодобрительно покачала головой: – Помнишь, когда я в последний раз достала водку? Ты сказала, что не позволишь мне сделать это снова. Но всё в порядке, шиксе, я прощаю тебя. – Она перевернулась на бок и ободряюще улыбнулась мне. На одном глазу красовался синяк, а губа была рассечена и вымазана засохшей кровью.
– Что случилось? – тихо спросила я.
Улыбка Ханьи погасла, затем она дотронулась пальцем до своих ран.
– Я никогда не говорила Элиашу, – сказала она. – Насчёт Протца. Возможно, он об этом догадывался; в начале войны мы поклялись защищать мальчиков и стараться выжить ради них, чего бы это ни стоило. Но я всё равно ему ничего не сказала. Зачем заставлять его нести бремя, которое он не в силах облегчить? Когда мы находили здесь время друг для друга, я хотела говорить о нашей семье, наших сыновьях, о том, как Элиаш играл для них на скрипке. Только не об этом. Потом, когда моего мужа не стало, я рассказала Исааку. Я больше не могла нести этот груз одна.