Габриэль Сегула – Тайна ежевичного пирога (страница 3)

Марфа Степановна распахнула окно и глубоко вздохнула, словно пытаясь надышаться воздухом, наполненным терпким, сладким и дурманящим запахом.

– В этом году будет особенный ежевичный пирог, – сказала она уже не саду и не луне, а кому-то невидимому, кто, возможно, слушал ее сейчас с той стороны бытия.

Она еще немного постояла у окна, гладя взглядом каждое дерево, грядку и кустик. Потом медленно, бережно, словно закрывая за собой дверь в прошлое, задернула занавеску. Сад исчез, остался лишь лунный свет, пробивающийся сквозь тонкую ткань и рисующий на полу бледные, призрачные узоры.

Марфа Степановна поправила платок, подошла к столу, где уже лежала чистая скатерть, и принялась собирать ингредиенты для ежевичной настойки. Сахар, самогон... И конечно же, свежая ежевика.

Осталось только собрать ее, промыть, потолочь и перемешать с сахаром. Затем влить самогон, закрыть и убрать на время в темное местечко, не забывая иногда встряхивать. А потом процедить через марлю и разлить по бутылкам. Лучше пить охлажденной, но держать флягу в холодильнике Марфа Степановна вовсе не планировала.

– Повешу обратно на гвоздь, – она хитро улыбнулась. – Вот будет сюрприз внучке.

Глава 1

Сентябрь

Деревня Кузьминовка, Самарская область

Машина подпрыгнула на очередной колдобине, и Вероника стукнулась головой о стекло. Больно. В виске тут же заныло, и она потерла ушибленное место ладонью, сдерживая вздох.

– Осторожнее, мам, – попросила она без особой надежды. За прошедшие три часа, два из которых – по ухабам, эта фраза превратилась в механическое бормотание. Что-то вроде молитвы, в которую уже не веришь, но читаешь по привычке.

– Я осторожна! Это дороги здесь такие, – Анна стиснула руль побелевшими пальцами. Костяшки сильно выпирали, а кожа натянулась почти до прозрачности. Вероника покосилась на мать: та смотрела прямо перед собой, не моргая, будто пыталась взглядом проложить ровный асфальт там, где его отродясь не было. Челюсти сжаты, а в уголках губ залегла горькая складка.

– Господи, как же я это ненавижу! – вырвалось у Анны с такой силой, словно слова продираются наружу сквозь ребра. – Трястись два часа по убитой дороге, чтобы потом...

Она не договорила. Воздух в машине сперло, повисла та особенная тишина, когда сказано достаточно.

«...чтобы потом весь день разбирать вещи покойницы.» Вероника мысленно закончила за нее.

Девушка отвернулась к окну, чтобы мать не увидела ее лица. Покойница. Бабушка. Марфа Степановна, которая пекла пироги с такой любовью, что запах разносился на всю деревню. Которая встречала их на крыльце. Всегда в одном и том же синем фартуке, с выбившейся из-под платка седой прядью. Обнимала так крепко, что хрустели кости, и шептала: «Ласточка моя прилетела».

Вероника почувствовала, как к горлу медленно подкатывает ком. Она с трудом сглотнула и твердо сказала себе: «Не здесь. Не при матери». Анна не выносила слез. Она вообще много чего не выносила: сантиментов, пустых разговоров, «телячьих нежностей». Особенно в последние годы.

За окном проплывали знакомые до каждого дерева и кустика пейзажи. Вероника прилипла лбом к стеклу, забыв о том, как больно стукнулась пару километров назад. Вот поворот на ферму: бетонный забор, из-за которого раньше доносилось мычание коров, а теперь тихо и глухо. Ферма закрылась года три назад. Мост через речку: узкий, деревянный, с гнилыми перилами. Когда она была маленькой, боялась проезжать по нему, думала, что машина рухнет в воду, а бабушка смеялась и говорила: «Не бойся, речка тут мелкая, только ноги намочишь».

Машину тряхнуло снова, и сзади что-то жалобно звякнуло. Кажется, это были банки с компотом, которые они везли «на поминки», хотя мать и ворчала, что «там полно и своего добра, так зачем тащить еще через полобласти». Но Вероника все-таки настояла. Ведь бабушка очень любила ее компот из черной смородины. Прошлым летом они вместе собирали ягоды в том самом палисаднике, и бабушка хвалила: «У тебя рука легкая, Вероничка, ягода к ягоде».

Это было прошлым летом. А этим летом... Этим летом они не приехали. Мать тогда сказала: «Много работы, да и некогда мне по деревням мотаться». Вероника решила не спорить, потому что у самой были сессия, зачеты, курсовые и дурацкая практика. Думала: ничего, еще успеется, на праздник ежевичного пирога уж точно вырвусь. Бабушка же вечная. Она всегда была и будет.

– Долго еще? – спросила Вероника, чтобы хоть как-то разорвать гнетущую тишину.

– Километров десять, если колесо не отвалится, – мать скосила глаза на приборную панель. – Масло опять горит. Надо было в сервис загнать, но куда уж теперь...

Вероника промолчала. Она смотрела на убегающую назад дорогу, желтые березы и серое низкое небо, которое будто давило на плечи. В воздухе сильно пахло близким дождем. А может, так просто казалось: от сырости, холода или всего сразу.

Машина свернула с гравийки на проселок, и началось самое страшное: колдобины здесь были размером с воронки. Веронику подкидывало на сиденье, но она держалась за потолочную ручку и думала о том, что сейчас увидит их. Дом. Палисадник. Куст ежевики, который бабушка так любила. И пустые окна, закрытые ставнями.

Она вдруг ясно представила бабушкины руки. Как они месят тесто, ловко перебирают ягоды и гладят ее по голове, приговаривая: «Умница моя, красавица...»

Глаза защипало. Вероника резко отвернулась к боковому стеклу, делая вид, что рассматривает деревья.

– Вон, кажись, поворот, – мать кивнула вперед. – Если ничего не путаю... Господи, сколько лет я уже здесь не была. Все так заросло.

«Десять лет, – хотела сказать Вероника. – Ты не была здесь десять лет. Я приезжала одна, на автобусе, а ты – нет.»

Но она не сказала. Не сейчас.

Мелькнула старая остановка с облупившейся краской. Автобусная будка из красного кирпича, вся исписанная деревенскими пацанами, с разбитой скамейкой внутри. Сердце на мгновение защемило так сладко и больно, что Вероника перестала дышать.

Еще в прошлом году, летом, бабушка встречала ее на этой остановке.

Она всегда махала рукой в цветастом платке. Том самом, синем с васильками, который Вероника помнила с детства. Вероника выходила из автобуса последней, когда все пассажиры уже разбегались по домам. Когда бабушка видела внучку, лицо ее озарялось такой радостью, будто та с луны свалилась. Она прижимала к груди банку, обернутую полотенцем, – обязательно холодный морс, клюквенный или смородиновый, чтобы Вероника с дороги напилась. И всегда причитала: «Отощала-то как! Кормят вас там хоть в этом вашем университете?»

Она обнимала так крепко, что пахло от нее домом – пирогами, мятой и еще чем-то неуловимо родным, что не купишь ни в каком магазине. Пахло бабушкой.

Теперь больше уже некому махать.

Машина, жалобно скрипнув, перевалила через последнюю яму и вырулила на утрамбованную дорожку. Впереди показались первые дома: покосившиеся заборы, высокие тополя и чьи-то сараи.

Вероника зажмурилась на мгновение, прогоняя слезы, и открыла глаза. Дорога нырнула вниз, потом вверх. Они въезжали в деревню. И чем ближе к центру, тем тяжелее становилось дышать.

Кузьминовка встретила их непривычной тишиной и запахом осенних листьев. Но не той звонкой, летней, полной птиц и детских голосов, когда калитки хлопают, мячи стучат, бабки на лавочках перемывают косточки всем прохожим, а из каждого двора тянет то шашлыком, то ухой. Нет.

Эта тишина была осенней, выжидающей, когда каждый звук слышен за версту. Где-то залаяла собака: раз, другой – и замолкла, словно поперхнулась. Листья с берез уже частично облетели, и небо проглядывало сквозь голые ветки бледной, выцветшей синью. На проводах сидели нахохлившиеся вороны, похожие на черные ноты. Одна каркнула, и звук разнесся эхом, ударился о заборы, а после погас.

На улице ни души. Даже куры не копошатся в пыли. Кошки не греются на завалинках. Сентябрь. Время межи, бабьего лета, но здесь, в Кузьминовке, уже пахло глубокой осенью: паленой листвой, сыростью, дымом от печей. Похоже, кто-то уже топил, готовился к холодам.

– Дальше по улице? – глухо спросила мать, хотя ответ и так знала.

– Ага, – так же глухо ответила Вероника.

Дом Марфы Степановны стоял в конце улицы, второй от края. Его нельзя было не узнать. Синий, с белыми наличниками, которые дед когда-то вырезал своими руками. Вероника помнила эти наличники с детства: на них резные птицы и виноград, дед старался, выводил каждый узор. Веронике всегда казалось, что дом улыбается. У него даже ставни напоминали прищуренные глаза. Бывало, подъезжаешь, а он стоит, щурится на солнышко, радуется.

Но сейчас ставни были плотно закрыты.

Дом, казалось, ослеп.

Это ударило под дых сильнее, чем все слова про «преставилась» и «похороны». Вероника смотрела на пустые глазницы окон, запертую на висячий замок калитку, палисадник, где буйно разрослась ежевика, потому что некому стало ухаживать, рвать ягоды, варить варенье. Куст разросся, плети перевалили через забор, свесились на улицу тяжелыми, уже переспелыми, начавшими подсыхать гроздьями. Никто их не собрал.

Никто не испек пирог.

– Наконец-то приехали, – выдохнула Анна и заглушила мотор.

Звук умер, и тишина навалилась с новой силой. В наступившей тишине было слышно, как стучит остывающий двигатель. И как где-то далеко, в конце улицы, лает собака. Одиноко и тоскливо, словно чует беду.