Габриэль Сегула – Мы прокляты (страница 3)
Он аккуратно, с благоговением, завернул дневник в мягкую ткань и осторожно уложил в свой потертый саквояж, будто укладывал величайшую в мире драгоценность.
Долгое путешествие домой предстояло провести в глубоких размышлениях, но теперь это были не просто мечты, а самая настоящая стратегия. Его ум, отточенный годами академической работы, уже начинал выстраивать план атаки. Он будет не просто читать дневник. Первым делом необходимо будет создать хронологию. Сопоставить даты из дневника с метеорологическими сводками и записями о кораблекрушениях в судовых журналах того времени, до которых еще можно дотянуться в бумажных архивах. Нужно будет найти упоминания о «
Он не просто держал в руках дневник. Он держал вызов, брошенный ему сквозь столетия. И теперь он, седой, сгорбленный старик, с артритом в пальцах и огнем в душе, собирался его принять.
Его приключение только начиналось. И первым его шагом будет дорога домой, в свою пыльную крепость, где наконец-то можно будет начать настоящую охоту на призрака. Но сейчас он знал, что охотится не за мифом. Он охотится за человеком. За капитаном, чья душа раскололась надвое прямо на этих страницах, и Мигелю предстояло собрать ее обратно, чтобы найти ключ к спасению… или к окончательной гибели. Но вот чьей – еще предстояло выяснить.
Глава 2. География проклятия
Дом встретил Мигеля гробовой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем старинных навигационных часов на камине. Но для него тишины не было. Воздух звенел от эха только что прочитанного: отзвуков шагов по палубе призрачного судна, скрипа его такелажа.
Он не разделся, не зажег свет и даже не подумал о еде. Будто лунатик, он прошел в свой кабинет, бережно неся на вытянутых руках дневник, как священную реликвию. Только опустившись в потертое кожаное кресло, под свет настольной зеленой лампы, что отбрасывала на стол круг дрожащего света, он позволил себе наконец вздохнуть полной грудью.
Его пальцы, покрытые старческими пятнами, с нежностью, достойной нежного любовника, провели по обложке. Открыв его в тишине и спокойствии кабинета, Мигель мог проследить изменение почерка капитана «Летучего Голландца». Первые страницы дневника не были заполнены с самого начала, поэтому он их просто пролистал. Сперва шли сухие корабельные записи: учет провизии, списки товаров, скучные заметки о погоде. Записи аккуратные, будто написаны аристократом. Но вот он добрался до той самой записи. Резкие и рваные предложения, казалось, принадлежали уже совсем другому человеку, а не Хендрику ван дер Деккену.
Страница была покрыта не просто пятнами от чернил, а настоящими шрамами отчаяния. Она была чуть смята, будто ее хотели вырвать и сжечь, но в последний момент рука не поднялась предать огню собственную исповедь. Мигель провел пальцами по шершавой поверхности и разглядел на полях, рядом с текстом, отпечатки пальцев, вдавленные в бумагу с такой силой, словно автор пытался вцепиться в саму реальность, чтобы ее не унесло безумием. Они были похожи на пятна ржавчины. Или крови. Чернила в некоторых местах размазаны, будто по странице стекали слезы, смешанные с морской солью. Он понял. Это была не просто запись – это был последний крик, застывший на бумаге.
Мигель устало откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Он представлял этого капитана как человека науки и разума, чей аккуратный почерк украшал первые страницы. Но эта запись определенно была сделана безумцем. В его сознании, как в кинематографе, ожила сцена: душный, пропитанный запахами карри и гниющих фруктов базар в Гоа. Гам толпы, крики разносчиков. И он, капитан в безупречном мундире, от скуки или из вежливости решает пройтись среди этой экзотики. «
«
Мигель мысленно остановился на слове «
Внезапно, с лихорадочной энергией, которой он не чувствовал уже несколько десятилетий, Мигель вскочил с кресла. Он не просто метался по комнате: его движения были целеустремленными, как у хищника, учуявшего след добычи. Он принялся раскапывать свои архивы, сметая слои пыли и бумаг, но не в слепой ярости, а следуя внутренней, давно продуманной картотеке. Его взгляд выхватывал из хаоса знакомые закладки, бирки, цветовые коды, которые были понятны лишь ему. Он искал не все подряд, а конкретную папку, заведенную много лет назад, на плотной картонной обложке которой его когда-то уверенной рукой было выведено: «
И вот его пальцы, знающие каждую выпуклость и провал на корешках, наткнулись на искомое: толстый фолиант в потертом синем переплете. Он с усилием вытащил его из плотного ряда других папок, и в тишине комнаты взметнулось облако пыли, пахнущее океанской сыростью, старым клеем и давно забытыми открытиями. Этот запах был для него настоящим эликсиром молодости. Стол моментально превратился в хаотический, но гениальный в своем безумии коллаж из прошлого и настоящего: развернутый дневник лежал в центре, а вокруг него, как спутники вокруг проклятой планеты, легли схемы океанских течений, геологические отчеты о тектонических разломах и глубинные карты Атлантики, испещренные его собственными пометками. Он нашел недостающий фрагмент мозаики. Оставалось только собрать их воедино.
И теперь, когда он наконец перелистнул страницу, то замер, будто неожиданно наткнулся на край пропасти.
Дыхание перехватило. Перед ним лежал разворот, целиком занятый картой. Но это была не та карта, что обычно бывает у моряков, а нечто иное, похожее на кошмар, рожденный в воспаленном сознании. Она была начертана с топографической точностью, но ее геометрия была беспощадно и чудовищно искажена, будто рисовали на поверхности лопнувшего пузыря. Береговые линии изгибались в неестественных, ломаных углах, меридианы сходились не к полюсам, а к одной единственной точке в открытом океане, нарушая все законы и Евклида9, и здравого смысла. Это не была карта в стиле портуланов10 с их паутиной румбов11, но и на мифическую карту с чудищами на краях света тоже не походила. Это больше было похоже на… схему. Схему некоего чудовищного механизма, чьими шестеренками служили сами океанские течения и тектонические плиты.
И в этом жутком эпицентре бушевал гигантский водоворот, воронка, занявшая почти пол-океана. И чем дольше Мигель смотрел на нее, тем сильнее у него кружилась голова и слабее становился свет лампы. Ему начинало казаться, что линии на карте не просто нарисованы, а медленно, почти незаметно движутся, затягивая взгляд в тот самый пульсирующий центр. Центр, что был помечен знаком, от которого буквально стыла кровь: три переплетенных кольца, напоминавшие то ли морские узлы, то ли змей, пожирающих друг друга. Они казались то спящими, то пульсирующими с мертвенным, неспешным ритмом, будто сердце самого океана. От этого символа, словно трещины от удара по стеклу, расходились линии маршрутов, пути обреченных кораблей. И одна из них, тонкая, как паутина, вела от воронки прямиком к побережью Португалии. К городку Назаре.
А именно к той самой точке, где погибли его отец и команда корабля «Мария до Мар». Там, где его жизнь в один миг разбилась на «до» и «после».
Мысль Мигеля, отточенная годами исследований, сработала со скоростью молнии, пронзившей тихую ночь. Назарский каньон12. Гигантская подводная пропасть, что глубже Гранд-Каньона, начинающаяся буквально в сотне метров от берега. Аномалия, порождающая волны-убийцы, чудовищные валы, которые ученые так и не смогли объяснить до конца. Место, где континентальный шельф резко обрывается в бездну.
Ледяная волна медленно прокатилась по его спине, и каждый волосок на руках встал дыбом. Это не было просто совпадением. Ведь совпадения не бывают такими идеальными, такими… зловещими. Это определенно была логика проклятия. Его личная трагедия, гибель отца на «Марии до Мар», его собственная жизнь, искалеченная горем и навязчивой идеей: все это было не случайным стечением обстоятельств, а лишь… частью маршрута. Частью чудовищного чертежа, начертанного дрожащей рукой четыреста лет назад. Капитан-призрак на своей искаженной карте указал не на какой-то мифический водоворот, а на вполне реально существующую геологическую аномалию. Врата в мир мифа располагались именно там, где сама природа с безумной точностью создала идеальные, почти спроектированные безумцем двери. Но вот куда – еще только предстояло узнать.