Габриэль Сегула – Мы прокляты (страница 18)

Капитан VOC

Капитан (корабль не указан)

1678 г. – рекорд скорости

1641 г. – первая запись о «Вратах»

Прозвище «Летучий Фокке»

Легенда о «Летучем Голландце»

Пропал без вести где-то в Атлантике

Столкнулся с туманом и аномалией у мыса Доброй Надежды

Он отчаянно искал хоть какую-то связь, нить Ариадны в этом проклятом лабиринте времен и мифов. Но пока что на бумаге проступала только одна пугающая правда: либо он имел дело с двумя разными людьми, либо времена и даты в этой истории были куда более обманчивыми, чем ему казалось.

В этот момент в дверь громко постучали, заставив Мигеля вздрогнуть и оторваться от своих записей. На пороге, опираясь о косяк, стоял Тьяго, запыхавшийся, будто пробежал не просто путь до дома бегом, а многочасовой марафон. В руках он держал большую и тяжелую книгу в потертом кожаном переплете, от которой исходил призрачный аромат: смесь засушенных цветов, океанской соли и вековой пыли.

Не теряя более ни секунды, они вновь уселись за стол, заваленный теперь уже не только книгами, но и бумагами. Тьяго едва ли не с религиозным благоговением открыл массивный фолиант. Страницы, пожелтевшие и хрупкие, с тихим шелестом перевернулись, остановившись на развороте, отмеченном высохшей и почерневшей от времени веточкой лаванды.

– Вот, – его голос звучал сдавленно от волнения. – Смотри.

Он указал пальцем на узкие поля страницы, рядом со сложной схемой парусного оснащения флейта. Наклонившись, Мигель почувствовал, как кровь внезапно застыла в его жилах.

Почерк был абсолютно идентичным. Те же рваные, нервные линии, тот же яростный, практически разрушительный нажим, врезавший формы букв в бумагу, словно это была не запись, а крик, застывший в материи. Но главное – это те самые инициалы «Б. Ф.», выведенные с той же уникальной манерой. А рядом – дата, которую пытались уничтожить с такой свирепой и отчаянной силой, что перо буквально прорвало бумагу, оставив после себя не просто кляксу, а настоящий шрам, зияющий на пожелтевшей странице. Но несколько цифр все же сумели уцелеть, проступив сквозь ярость забвения.

– 7 октября 1641 года, – прошептал Мигель, и слова повисли в воздухе не как дата, а как приговор, будто повернувшийся в замке вечности ключ. – Та же дата, что и в той странной записи в дневнике.

Тьяго молча кивнул, с мертвенно-бледным лицом. Больше не оставалось никаких сомнений. Это был один и тот же человек. Бернард Фокке и капитан, писавший дневник, являлись одним лицом. И тот день, 7 октября 1641 года, стал не просто странным, а буквально днем его метафизической гибели, днем, когда что-то сломалось навсегда, и он начал буквально вычеркивать себя из реальности.

– Значит, это все-таки не совпадение, – голос Мигеля потерял былую дрожь, став твердым, как скала. Теперь в нем зазвучала холодная сталь исследователя, наконец-то напавшего на верный след после долгих блужданий в тумане домыслов. – Бернард Фокке и Хендрик ван дер Деккен… Это не два разных человека. А один и тот же человек. Он просто сменил имя. Или… – Мигель сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень чего-то более древнего и жуткого, – …или «Хендрик ван дер Деккен» – это вовсе не имя. Это диагноз. Титул, полученный им в том проклятом тумане. Прозвище, данное той силой, что его поглотила.

Мигель откинулся в кресле, уставившись в пространство остекленевшим и пронзительным взглядом, словно пытался пронзить саму ткань времени, чтобы воочию увидеть разворачивающуюся трагедию. Он чувствовал тяжесть открытия, давящую на плечи. Они стояли на пороге, за которым лежала не просто разгадка исторической загадки, а нечто большее: понимание метафизической катастрофы, переворачивающей саму суть легенды.

Но главный вопрос продолжал висеть в воздухе. Жгучий и безответный, подобно призраку в тумане: какая же именно трагедия заставила человека стереть себя из одной жизни и создать другую, обреченную на вечное странствие?

Что такого могло случиться в тот день, 7 октября 1641 года? Была ли это встреча со стариком в Гоа? Или нечто более приземленное и оттого еще более страшное – известие о смерти Элизабет? Получил ли он письмо, которое разбило его мир, и он, не в силах смириться, в ярости и отчаянии уничтожил свое прошлое, став «Хендриком ван дер Деккеном»: человеком без имени, без любви и будущего? Или же сама его одержимость скоростью и открытиями привела к порогу, за который нельзя было заглядывать, и «Хендрик ван дер Деккен» стал той ценой, что он заплатил за это знание?

Они нашли имя. Настоящее имя. Но тайна лишь углубилась, превратившись из охоты за призраком в попытку понять истинную природу самого проклятия.

– Нам нужна не просто информация, Тьяго, – сказал Мигель. Голос звучал низко и вибрирующе, будто гул натянутой до предела струны. Он поднял на компаньона горящий взгляд, в котором смешались азарт историка и практически мистическая одержимость. – Нам нужна его душа. Мы должны пройти по тому же пути. Узнать, что случилось с Элизабет. Что разбило его мир настолько, что он решил вычеркнуть себя из него. И что именно произошло 7 октября 1641 года. – Мигель ударил кулаком по столу, отчего вздрогнули чашки. – Это не просто дата в судовом журнале и запись о странной встрече. Это начало конца Бернарда Фокке и рождение призрака.

Тьяго молча смотрел на него. Поначалу в его глазах читалась лишь усталость, но затем, медленно, словно восход после долгой ночи, в них вспыхнул ответный огонь. Но не такой же безумный, как у Мигеля, а твердый, будто гранит. Это была решимость человека, что прошел через ад и теперь напрочь отказывался отступать.

– Я помогу, – его слова прозвучали не как клятва, а как чистая констатация факта. Просто и без пафоса. – Мы докопаемся до истины. Какой бы горькой и уродливой она ни оказалась.

В этот самый миг между ними возникло новое, молчаливое понимание. Они оба полностью отдавали себе отчет в том, что путь, который им предстоит, – не просто какая-то кропотливая работа в пыльных архивах Лиссабона и Амстердама. Он станет настоящим путешествием в самое сердце тьмы, к истокам проклятия, которое было рождено не в бушующем океане, а в глубинах обычного человеческого сердца, разорванного между любовью и безумием, между домом и бездной.

И теперь они были готовы. Готовы заплатить любую цену, чтобы услышать хотя бы слабое эхо той давней трагедии, отголоски которой преследовали их всю жизнь: одного в виде навязчивого кошмара, другого в форме необъяснимого страха, передавшегося по наследству. Они стали следопытами, идущими по холодному следу страдания, которому не было конца.

Глава 13. Хронометраж проклятия

Кабинет Мигеля окончательно утратил черты какого-либо жилого пространства, буквально превратившись в командный центр, осажденный призраками прошлого. Воздух стал густым от запаха старой бумаги, пота и непрерывно завариваемого крепкого кофе. Поверхности столов, стульев и даже часть пола безжалостно утонули в хаотичных, но стремительно растущих стопках книг, развернутых до нужных страниц, морских карт с проложенными маршрутами и листов, испещренных нервными пометками, стрелками и вопросительными знаками. Две настольные лампы, работающие сутками напролет, отбрасывали рваные, движущиеся тени, превращая комнату в подобие театра марионеток, где главными актерами стали ожившие буквы и даты, танцующие в свете дрожащих лампочек.

Мигель и Тьяго, движимые единым, жгучим порывом, молниеносно разделили фронт работ. Мигель, используя весь свой академический вес и безжалостно запугивая по телефону старого Вашку Алмейда срочностью и намеками на величайшее открытие века, погрузился в бумажные архивы Нидерландов. Пальцы буквально летали по страницам книг и журналов, выуживая из небытия любые упоминания о Бернарде Фокке, его корабле, финансовых операциях и, самое главное, о женщине по имени Элизабет.

Тьяго же, не теряя более ни минуты, вернулся к себе, чтобы превратить тихий, пахнущий воспоминаниями дом своего деда в настоящую археологическую площадку. Он перебирал каждую книгу на полках, встряхивал старые фотоальбомы, заглядывал в коробки с безделушками, выискивая любую, даже самую крошечную зацепку: старую фотографию, письмо, записную книжку. Он искал любую зацепку, что могла бы пролить свет на то, почему Луиш Кардозу, переживший трагедию, хранил у себя книгу с таинственными пометками, сделанными рукой самого Бернарда Фокке. Тишина его дома теперь нарушалась не молитвой, а звуком ящиков, открывающихся в поисках ответа.

Дни слились в монотонную, изматывающую череду бессонных ночей, пропитанных запахом подгоревшего кофе и едким дымом от павших в битве за информацию нервов. Воздух в кабинете стал до ужаса спертым и тяжелым. Единственным источником жизни стало мерцание настольной лампы, что в темноте отбрасывала теплый отсвет на осунувшееся лицо Мигеля. Он рассылал десятки писем на трех языках, вел унизительные, полные бюрократических уловок переговоры с голландскими архивариусами и в сотый, а то и в тысячный раз перечитывал одни и те же распечатанные оцифрованные бумаги, вглядываясь в каждую строчку, каждую помарку, будто алхимик, пытающийся извлечь золото из пустой породы.

И вот, глубокой темной ночью, когда силы уже были на исходе, в его почтовом ящике, будто капля воды, медленно просочившаяся сквозь толщу скалы, появился новый ответ. Письмо оказалось безликим, сухим и лаконичным, состоящим из голых, беспристрастных фактов, лишенных всякой поэзии и какого-либо человеческого сочувствия. Оно было похоже на официальную справку о смерти, выданную спустя долгих четыре столетия.