Габриэль Сегула – Мы прокляты (страница 12)

Они перестали пытаться анализировать, было ли происходящее иллюзией или древним существом. Это больше не имело никакого значения. Потому что суть не в природе врага, а в том, что он был намерен отнять у них: память, сущность, все, что делало их людьми.

И теперь они нашли свое оружие. Хрупкое, словно хрусталь, и в то же время – несокрушимое, как граненый алмаз. Они просто вспоминали. Вслух. Наперекор. Перебивая ядовитый шепот тьмы таким тихим, но в то же время несгибаемым голоском света.

– Мой первый поцелуй… – голос Мигеля, тихий и пронзительный, резал тишину. – За школьным сараем. Пахло дождем и яблоками…

– Я сдал экзамен на шкипера… – подхватил Тьяго, и в его словах слышалось давно забытое упрямое достоинство. – Дед молча положил руку мне на плечо. И кивнул. Всего один раз.

– Запах вишневого пирога… который пекла моя мама… – продолжал Мигель, закрывая глаза, чтобы ярче видеть воспоминание.

– Звук гитары у костра… и как все пели хором… – вторил ему Тьяго.

Каждое такое воспоминание, простое и личное, становилось крошечным, но одновременно яростным огоньком, который они уверенно зажигали в сгущающейся тьме. Это не были громкие победы или великие свершения. А самые обыкновенные крупицы жизни, ее соль и сахар. И с каждой такой крупицей, с каждым зажженным огоньком, они отвоевывали у безумия сантиметр за сантиметром свои собственные души. Они не прогоняли тьму, а просто наполняли ее светом. И этот свет, сотканный из запаха пирога, звука гитары и молчаливого отцовского кивка, оказался тем, против чего у бездны не нашлось ответа.

Но цена этого спасения оказалась неизмеримо высока. Они не просто устали, а буквально были истощены до самой глубины, до дна своей сущности, будто не часы, а целые годы жизни вытянули из них за это время жутким насосом. Мышцы дрожали от перенапряжения, но куда страшнее стала дрожь в душе. Лица посерели и обвисли, став масками измождения, под глазами залегли темные, как синяки, тени. А в глазах стояла пустота, но не спокойная, а выжженная. Пустота людей, заглянувших в самое сердце бездны и едва сумевших отшатнуться, унеся с собой ее отражение.

Они уже заплатили за свой рассудок непомерный выкуп. И валютой стали кусочки их душ. Дабы отгородиться от тьмы, им пришлось выставить напоказ, сделав оружием свои самые светлые, сокровенные и потому очень уязвимые воспоминания. Но именно эти воспоминания, подобно щитам, приняли на себя удары тьмы, и теперь на них остались шрамы: тонкая, почти невидимая паутина трещин. Радость первого поцелуя теперь навсегда будет отдавать эхом того шепота, что упрямо пытался его заглушить. Гордость в глазах деда навсегда смешана с горьким привкусом леденящего страха.

Да, они отстояли свой разум, но их прошлое, их чистая ностальгия, была безвозвратно осквернена. Им удалось выжить, но часть их внутреннего мира навсегда принесена в жертву этой безмолвной битве.

И все-таки они выстояли. Не отразили атаку, не победили, а просто выстояли, словно два древних дуба, устоявших против сильного урагана, пусть и с обломанными ветвями и вывернутыми до самых корней душами.

Туман все еще продолжал висеть вокруг них, густой, молочно-белый и по-прежнему беззвучный. Непроницаемый барьер, отрезавший их от всего мира. Угроза еще не миновала. Атака, более изощренная и яростная, могла возобновиться в любую минуту, едва их хрупкая и тонкая защита дрогнет.

Но теперь они точно знали. Им все же удалось отыскать ахиллесову пяту Левиафана. Чудовище, питавшееся страхом и отчаянием, оказалось бессильным перед самой простой, немудреной человеческой радостью. Оно не могло переварить тепло первого поцелуя, гордость за сданный экзамен, уютный запах домашней выпечки. Именно поэтому эти воспоминания и стали не только их щитом, но и мечом.

Они продолжали стоять, два изможденных, поседевших не от лет, а от ужаса, воина. Их одежда была мокрой от пота, руки дрожали, а в глазах плясали отблески только что пережитых кошмаров. Но они все еще не сломлены. Спины, пусть и уставшие, были гордо выпрямлены. Воля, испытанная на прочность, не переломилась, а наоборот, закалилась.

И в этой новой, хрупкой тишине, рожденной не отсутствием звука, а их молчаливой и сплоченной решимостью, они ждали. Ждали следующего шага призрака, вглядываясь в неподвижную пелену. А может, они уже и сами готовились сделать свой. Ведь из жертв они теперь превратились в бойцов. И битва была еще очень далека от завершения.

Глава 9. Эхо в штиле

Время внутри тумана текло совсем иначе, подчиняясь не привычным земным законам, а какой-то извращенной логике кошмара. Оно не измерялось движением солнца или монотонным тиканьем часов. Все эти понятия потеряли всякий смысл еще где-то на пороге этой белой пустоты. Время здесь истончалось, превращаясь в бесконечное, мучительное сейчас, где каждый вздох казался вечностью. А затем внезапно растягивалось, как резиновая лента, когда прошлое и будущее сливались в одну сплошную, безвременную пытку, пока сама концепция длительности не растворялась в полнейшем абсурде.

Для Мигеля и Тьяго прошли не часы, а целые вечности, каждая из которых проведена в окопах собственной психики под непрерывным обстрелом воспоминаний-снарядов. Их физические силы были уже на исходе. Ноги стали ватными и нечувствительными, колени подкашивались с каждым биением сердца, посылая в мозг немые сигналы тревоги: требование сдаться, упасть и прекратить это безумие. Но они по-прежнему продолжали стоять.

Два изможденных скелета, почти лишенные плоти и чувств, все еще держались на одной лишь голой силе воли. Их спины, прижатые друг к другу, были не просто точкой опоры, а буквально стали последним бастионом, который они упрямо отказывались сдавать. Теперь это был уже не какой-то там обычный союз двух людей, а слияние двух половинок одного сопротивляющегося целого, где слабость одного тут же компенсировалась упрямством другого. Они были похожи на два обгоревших столба, продолжающих поддерживать рушащийся свод, уже не зная зачем, но помня только одно: что не могут упасть.

Их мир, который казался вечным и абсолютным, сейчас сжался до размеров зыбкой палубы «Голубки», утопающей в безмолвной, молочно-белой пустоте. Они уже практически смирились с тем, что это их единственная существующая реальность, а также вечная тюрьма и саркофаг. Как вдруг резкий, пронзительный звук разрезал эту реальность, как нож, вспарывающий плотную ткань.

Гудок.

Это определенно был не призрачный скрип старого дерева, не тихий шепот из прошлого и уж точно не эхо их собственных мыслей. А оглушительно материальный, грубый, басовитый рев дизельного горна большого рыбацкого сейнера27, судна с кошельковым неводом28. Звук был настолько плотным, но в то же время таким чуждым и грубым вторжением из мира живых в их загробную реальность, что он физически, болезненно ударил по барабанным перепонкам, заставив обоих мужчин вздрогнуть и инстинктивно вжать головы в плечи.

И тут, как по волшебству, не поддающемуся законам их кошмара, туман дрогнул.

Но это не было медленным рассеиванием. А больше походило на то, что полотно, до предела натянутое перед лицом, вдруг кто-то резко дернул за край. Молочная пелена на мгновение потеряла свою плотность, заплескались волны, и сквозь нее, призрачно и неясно, на какое-то мгновение проступили смутные очертания: темный, мощный борт большого судна и огоньки его ходовых огней, такие реальные, что невольно слезились глаза.

Он не рассеялся постепенно, словно утренняя дымка, а буквально лопнул, как гигантский, натянутый до предела мыльный пузырь, который не может уже больше вмещать в себя иллюзию. Один миг: давящая, беззвучная белизна, впитывающая в себя свет и звук. Следующий миг: их буквально вышвырнуло в ослепительный, резкий, почти агрессивный солнечный свет, заставивший зажмуриться и застонать от боли в глазах.

Небо над головой было ясным, безмятежно-голубым и пугающе обычным. Океан вокруг дышал ровно и спокойно, его поверхность отливала маслянистым, почти ленивым блеском под полуденным солнцем. Никакой свинцовой тяжести или зловещей тишины.

В сотне метров от них, разрезая эту идиллическую гладь, проплывало рыбацкое судно. Оно было самым обыкновенным, потрепанным жизнью суденышком: ржавые борта, запах рыбы и солярки, доносящийся даже на таком расстоянии. С него и прозвучал тот самый спасительный гудок. На палубе стояли загорелые, небритые рыбаки в промасленных куртках. Они что-то кричали, размахивая руками, их голоса сливались в неразборчивый, но такой живой и земной шум. Кричали ли они с предупреждением, спрашивали, не нужна ли помощь, или просто здоровались – все это было неважно. Главное – сам факт их существования, этой грубой и простой реальности, стал самым сильным заклинанием против призраков.

После вечности, проведенной в аду собственного разума, такой банальный, пахнущий рыбой мир казался самым прекрасным и невероятным чудом.

Шок от резкой, почти насильственной смены декораций оказался ошеломляющим, будто удар об ледяную воду с огромной высоты. Сознание, сжавшееся в комок за время плена в белом кошмаре, банально не успевало перестроиться. Мигель сделал неуверенный, шаткий шаг вперед, и его рука инстинктивно, с отчаянной надеждой, нащупала шершавую, облупившуюся поверхность леера.