Габриэль Сабо – Грешные святоши (страница 5)
Когда все перешли в зал с камином, служанка Луиз принесла всем шампанское в высоких бокалах их хрусталя. Будучи склонной к сентиментам, она не сдержалась, и сама того не заметила, как сквозь слёзы начала пролог:
– Святая Мария, как она повзрослела! Мсье Годен, мсье Дюфур, посмотрите только на неё! Как я рада! Теперь я пророчу этому дому годы, полные любви и счастья, и всё потому, что в доме снова поселились два ангела! Посмотрите, только посмотрите, как сияет Мари-Роз и как украшает этот дом Анжелик!
Орельен подошёл к дочерям и поднял бокал:
– Да, Луиз, так и есть. Мои друзья часто спрашивали меня, почему я назвал этот особняк именем «Двух Ангелов». Конечно, они строили догадки по этому поводу, и самой убедительной была догадка моего близкого друга, Жан-Клода. Дескать, я назвал его в честь моей матери и моей сестры – тех людей, которым я многим обязан в этой жизни. Но только сейчас я бы хотел внести ясность и открыть тайну перед всеми присутствующими: когда-то я назвал этот особняк в честь моих дочерей, Мари-Роз и Анжелик. Именно здесь у них прошли счастливые годы детства. И это не просто красивый жест. Я хочу, чтобы они знали, что я сделаю всё, чтобы при любых обстоятельствах этот дом всегда был для них пристанищем, где они смогли бы всегда рассчитывать на защиту и теплоту домашнего очага. Поэтому он всегда будет принадлежать сёстрам Годен, даже если их воля будет сменить место жительства. Давайте отметим этот день воссоединения нашей семьи, здесь, рядом с нашими лучшими, верными друзьями. За моих прекрасных ангелов!
После торжественной речи Годена последовал хрустальный звон бокалов и всеобщие поздравления, дружеские объятия, громкий смех и непринуждённая обстановка. Но надолго ли здесь задержится эта идиллия?
Глава 4. Бродяга с Набережной Сены
Колокола собора Сен Эсташ умиротворённо позванивали в этот воскресный полдень, приглашая грешников присоединиться к покаянной молитве. Искомое Жозефом бистро «Калинэт», находившееся как раз на соседнем перекрёстке улицы сразу за святым местом было наглухо заколочено. Сквозь грязные от пыли стёкла можно было рассмотреть перевёрнутые стулья на хаотично раскинутых столах и даже осколки битой посуды и бутылок на полу. Но куда делся долговязый бармен?
«Поразнюхай… Интересно, где? Легко ему раздавать поручения. Чтоб его, этого гада Конте, неудача с самого начала!» – Жозеф, не прельщённый этой воскресной суетой, в гневе сел за руль и отправился на улочку Арк-дю-Сьель с твёрдым намерением притащить Конте в участок.
Поднявшись на четвёртый этаж, Жозеф сразу упёрся в квартиру номер восемьдесят три и вихрем метнулся ломиться внутрь, непрестанно тарабаня в дверь:
– Открой, Одетт, иначе я её разнесу здесь всё в щепки!
Но долго горлопанить не пришлось – под натиском Жозефа дверь распахнулась настежь и перед ним предстала немолодая крашенная блондинка, вальяжно развалившаяся в кресле у окна гостиной, ни на мгновение не расстававшееся с сигаретой.
– Не чего так горячиться, милый, я никогда не запираю дверь. Если тебе не терпелось меня увидеть, спешу тебя огорчить, что ты малость припоздал – я уже года три как не работаю.
– По твоему виду можно сделать вывод что сто три… Где он?
Не церемонясь, он перешагнул порог квартиры и начал рыскать по всем углам, маниакально высматривая любые приметы ненавистного Конте. Сигаретный дым в квартире Одетт повис отравляющим, густым и ощутимо тяжёлым покрывалом от потолка до пола, причём настолько, что даже у заядлого курильщика Леона защекотало в горле. В самый раз не помешало бы зажечь олимпийский факел, чтобы не заблудиться в этом табачном тумане.
Одетт облокотилась на чайный столик и хрипловато засмеялась над отчаянными потугами Леона.
– Где он?! Где?! Где Конте?! Слышишь, отвечай! Мне он нужен! Живым!!!
Последние слова особенно развеселили Одетт:
– Нет, ты невозможен, милый! Помню тебя с той поры, когда из постовых тебя повысили до работы на выездных рейдах по ловле бабочек – и что? Ты совсем не переменился, строя из себя нечто важное, хотя сам и гроша ломанного не стоишь…
Леон не особо слушал её, продолжая устраивать погром в чужой квартире.
– Последний раз спрашиваю, где он?! Если ты не ответишь, у тебя будут серьёзные проблемы, я тебе это гарантирую!
– А чем я тебе помогу? Мне известно, что Конте умер. Думаю, и тебе это известно. Чего удивляться, разве это так невозможно?
– Возможно, но не со слов прожжённой жрицы Монмартра, которые не стоят даже хлебной крошки.
– Ты сам за этим пришёл, милый. К тому же, твоё слово имеет примерно ту же цену.
На минуту Леон остановился. Спрятав руки в карманах, он нервно выдохнул:
– Хорошо… И как же тогда он умер?
– Мне точно это неизвестно. Поговаривают, что он… расшибся что ли… да, оступился как-то неудачно и…
– Ну просто фантастика какая-то! – опять начал выходить из себя Леон. – На Клиши говорят, что он перепил, шагни в другую сторону – клянутся, что он упал в Сену и утонул! А теперь ещё и невинный несчастный случай – о землю он расшибся! И ты думаешь, я готов в это поверить?!
– Не верь. Но по крайней мере, одно не исключает другого. Разве он не мог быть пьяным в доску, оступиться, упасть в Сену и утонуть? И что тебе стоит пойти и проверить на Пер Лашез, или туда небось ты не подумал наведаться? Два месяца назад я ходила навестить там свою покойную тётку, и как раз видела его скромное упоминание из гранита…
– Чёртов засранец, да у него глотка – как горка! Эту тварь ничего не скосит, выпей он хоть целый водовоз палённого пойла! Оступился… Как только родился, так и оступился, появляться на свет было его ошибкой…
Одетт соскочила с места:
– Эй, о покойниках не принято говорить в таком тоне! Иначе он может рассердиться. Ты разве этого не знал?
Какой раз Леону Жозефу приходилось бледнеть и потеть от ярости, разочарования и страха за своё будущее. Прислонившись к дверному косяку гостиной, он пытался сосредоточиться на дальнейших действиях, по меньшей мере, куда ему идти – на набережную Сены, и в случае провала, утопиться прямо там, или всё же навестить Отца Лашеза, вдруг Одетт и впрямь говорит правду?
Напоследок он всё-таки решил не списывать долговязого бармена из «Калинэт» и уже будучи одной ногой за порогом, спросил её:
– Слушай, Одетт, ты помнишь Юго или Южина, долговязого такого? Ну, вспомнила? Из бистро «Калинэт» у Сен Эсташ?
– И что?
– Где мне его найти?
– На Ампьер.
– В бистро?
Одетт засмеялась, и наконец затушила сигарету.
– Нет, в сточной канаве. Твой Юго проиграл свою забегаловку в картишки, и теперь заливает горе в подворотнях.
Медленно отдаляясь от дома на Арк-дю-Сьель, Жозеф остановился перед перекрёстом: «У Отца Лашеза…Провалиться мне на этом месте, если он там! Нет… Ему меня не провести, пусть побережёт свои тупые уловки для себе подобных». Машина Жозефа сменила курс в сторону набережной…
На правом берегу Сены, практически у самой кромки воды, перед старым арочным мостом в брошенных лодках находили обитель бродяги, прячась с бутылкой абсента под мокрыми от речной влаги брезентами. Отойдя немного вперёд, можно было увидеть довольно широкую, но малолюдную площадь на нижнем ярусе набережной, где обычно оставались зимовать ржавые паромы, неуклюжие баржи и маневренные толкачи-буксиры. Обычно, в середине осени на таких плоскодонках уже начинали расхватывать, как горячие пирожки, места в пустующих каютах чтобы хоть как-то пережить холода. И если даже такому судёнышку приходилось выходить «на работу», то выходило оно уже изрядно подгруженное вот такими теневыми пассажирами.
У причала как раз умиротворённо стояли на приколе четыре замызганные баржи, которые, по-видимому, уже успели обзавестись первыми поселенцами – на сланцево-сером корпусе одной из них уже развивалось под мелодии осеннего ветра всевозможные виды нательного белья. Такая импровизируемая сушка не могла не вызвать нарастающее чувство любопытства познакомиться поближе с бытом этого плавучего дома и его временных жильцов.
Жозеф понимал, что ему нужно устроить провокацию для Конте чтобы тот, если не вышел на свет, то хотя бы начал шевелиться. И чтобы провернуть такой ловкий приём, ему как воздух был необходим… самый обыкновенный бродяга с набережной Сены. Нет, в этом не было никакой загвоздки – найти типичного парижского клошара можно было просто, даже не прилагая малейших усилий – выбирай, что товар на базаре. Всё упиралось лишь в личные качества конкретного типа, и самое главное, как можно дольше он должен был оставаться в равновесии двумя ногами на земле, то есть, быть как можно меньше обработанным спиртом.
Леон старался не показывать свой интерес к уличному бомонду на показ, потому пошёл медленно и беспристрастно вдоль Сены, достав пачку сигарет. Сделав всего лишь несколько затяжек, он как бы невзначай, не оглядываясь, выбросил окурок через плечо. Продолжая размеренно шагать вперёд, он отнюдь не терял бдительности, даже наоборот: его внимание было сконцентрировано на происходящих вокруг мелочах, шорохах и покашливаниях. Интуиция не подвела его: обернувшись в нужный момент, Леон не увидел окурка на земле, зато на его месте стоял вполне подходящий для дела субъект – старик-бродяга в рваном, испещрённом заплатками старом пальто, с повязанным красным в горошек платком на шее, который с наслаждением впивался в слегка поостывший окурок.