Габриэль Маркес – Скандал столетия (страница 54)
У нас в Аракатаке аниме – это крошечные, не больше дюйма ростом, существа, обитающие на дне больших кувшинов для вина или масла. Иногда их путают с
Самый, наверно, известный дом в городке стоял на углу рядом с тем, где жили мои дед с бабкой, и все называли его «дом мертвеца». В нем несколько лет провел приходской священник Франсиско Ангарита, окрестивший все наше поколение и знаменитый своими леденящими кровь проповедями. О падре Франсиско, подверженном приступам дикой ярости, шепотком говорили много чего – и хорошего, и дурного, но лишь много лет спустя я узнал, что, когда началась забастовка, а потом убийства сборщиков бананов, он занял очень твердую и последовательную позицию.
Я часто слышал, что дом получил свое название потому, что там якобы по ночам бродит призрак человека, на спиритическом сеансе представившегося Альфонсо Морой. Падре пересказывал эту историю с таким реализмом, что у нас мурашки бежали по спине. По его словам, этот человек – коренастый и плотный, с коротко остриженными густыми волосами, с безупречными, белоснежными, какие бывают у негров, зубами – ходил без пиджака, в сорочке с закатанными до локтя рукавами. Каждую ночь, как только било полночь, он, обойдя дом, исчезал под тыквенным деревом, росшим посреди двора. Разумеется, почва под ним была много раз перерыта в поисках закопанного в корнях клада. Однажды белым днем я погнался за кроликом и оказался в соседнем дворе: кролик юркнул в сортир и притаился там. Я толкнул дверь со всей силы, но вместо кролика увидел человека, скорчившегося над очком с тем меланхоличным видом, какой в этих обстоятельствах бывает у каждого из нас. Я узнал его немедленно – и не только по закатанным рукавам, но и по сверкавшим в полутьме африканским зубам.
Этот и многие другие случаи вспоминал я несколько дней назад в раскаленном городке, а мои старые друзья, и новые друзья, и те, с кем только что подружился, – все были вроде бы очень рады, что мы после столь долгой разлуки снова вместе. Это был тот самый родник поэзии, рокот которого звучал мне по всему свету и на всех языках – и притом, казалось мне, существовал он скорее в памяти, чем в действительности. Трудно представить себе место более забытое, более заброшенное, более удаленное от Божьих дорог. И как же тут было от чувства протеста не всколыхнуться душе моей?
Как пишется роман?
Этот вопрос, без сомнения, чаще всего задают писателю. Ответ дается в зависимости от того, кто спрашивает. Более того – на такой вопрос отвечать полезно, ибо хотя удовольствие – не только в разнообразии, как говорится, но и в том, что оно предоставляет возможности найти истину. И несомненно одно – сдается мне, что чаще всего этот вопрос задают себе сами романисты. И самим себе всякий раз мы отвечаем по-разному.
Имею в виду в первую очередь тех писателей, которые считают, что литература призвана улучшать мир. А те, которые полагают, что она призвана округлять банковские счета, знают формулы успеха – выверенными так же точно, как в математике. Издатели это знают. Один из них с удовольствием рассказывал мне недавно, как просто было ему получить Национальную литературную премию. Прежде всего необходимо проанализировать состав жюри, узнать биографию каждого из его членов, его пристрастия и вкусы, его собственные произведения. Издатель думал, что сумма всех этих элементов даст представление о вкусе всего жюри в целом. «На то и существуют компьютеры», – сказал он. Определив, какого сорта книга имеет наибольшие шансы получить премию, следует действовать методом противоположным тому, что применяется в жизни: вместо того чтобы искать такую книгу, стараются понять, какой писатель (хороший или бездарный) сможет лучше других ее изготовить. После этого остается лишь подписать с ним контракт, чтобы засадить автора за написание книги, которая на будущий год получит Национальную премию. Тут тревожит лишь, что автор доверится компьютерам, а те дают вероятность попадания лишь в 86 %.
Так что проблема не в том, чтобы написать роман – или пусть даже рассказ, – а в том, чтобы написать это всерьез, а иначе он не продастся и не получит никакой награды. Нет решения этой проблемы, и уж кому лучше знать это, как не человеку, пишущему сейчас эту колонку с тайным замыслом самому отыскать разгадку. Так что я вернулся в свой кабинет в Мехико, где ровно год назад оставил несколько неоконченных рассказов и начатый роман, и почувствовал, что не могу найти кончик нити и распутать весь клубок. С рассказами сложностей не возникло: они лежали в мусорной корзине. Перечитав их с безопасной дистанции в один год, я готов был поклясться – не кривя при этом душой, – что их написал не я. Они были частью старого проекта – шестидесяти с лишним рассказов о жизни латиноамериканцев в Европе, но имелся у них один существенный дефект, дававший основания разорвать их: я сам не верил тому, что написал.
Мне не хватит самонадеянности заявить, что у меня не дрожали руки, пока я рвал их, превращая сперва в серпантин, а потом в конфетти, чтобы уж точно нельзя было восстановить. Еще как дрожали! И не только руки, потому что, покуда уничтожал рукописи, я вспоминал одну историю, которая могла бы поднять мой дух, а вместо этого только ниже его уронила. Воспоминание относилось к июлю 1955 года, когда накануне поездки в Европу в качестве спецкора «Эспектадор» поэт Хорхе Гайтан Дуран явился в мою квартиру в Боготе и попросил что-нибудь для публикации в его журнале «Мито». Я как раз просматривал свои рукописи: откладывал те, что считал достойными хранения, а прочие выбрасывал. Гайтан Дуран, неутолимо вожделевший к литературе и особенно – к возможности отыскать скрытые сокровища, начал перебирать в корзине разорванные листы и вдруг наткнулся на нечто, привлекшее его внимание. «Ну, вот это вполне годится в печать», – сказал он. Я объяснил, почему выкинул – это была целая глава, изъятая из моего первого романа «Шалая листва» (ныне уже опубликованного), а потому иной участи не заслуживающая. Гайтан Дуран не согласился. Он признал, что в романе эта глава лишняя, но сама по себе известную ценность представляет. Я, не столько убежденный им, сколько желая ему потрафить, разрешил скрепить обрывки скотчем и опубликовать главу под видом отдельного рассказа. «Как назовем?» – спросил он, употребив на редкость уместное здесь множественное число. «Не знаю, – ответил я. – Ведь это же всего лишь монолог Исабель, которая смотрит на дождь в Макондо». И Гайтан Дуран написал на верхнем поле первой страницы почти слово в слово: «Исабель смотрит на дождь в Макондо». Так был воскрешен мой рассказ, удостоившийся наибольших похвал критиков и – что особенно важно – читателей. Тем не менее этот опыт я отчасти усвоил и, хотя продолжал рвать рукописи, которые, как мне казалось, никогда не станут книгами, однако все же старался с той поры рвать их так, чтобы можно было склеить.
Рвать рассказы – дело неизбежное, потому что писать их все равно что месить цемент. А вот писать роман – как укладывать кирпичи. Я хочу сказать, что если рассказ не получился с первой попытки, то лучше не настаивать. С романом проще – можно начать заново. Именно это и произошло тогда. Для романа, брошенного на середине, не подходили ни тон, ни стиль, ни характеры персонажей. Этому тоже существует единственное объяснение, хоть я и сам в него не верил. Пытаясь найти решение, я перечел две книги, подумав, что они могут оказаться полезными, – «Воспитание чувств» Флобера, которая не попадалась мне в руки со времен бессонных ночей в университете, но теперь помогла всего лишь избежать подозрительных аналогий. Проблему она не решила. А вторая – «Дом спящих красавиц» Ясунари Кавабата, ударившая меня в самое сердце года три назад и оставшаяся при этом чудесной книгой. Но на этот раз она мне ничем не помогла, потому что я искал что-нибудь о сексуальной жизни стариков, а старики там попадались исключительно японские, а японские старики, как и все японцы, – существа особенные, и, следовательно, их секс с сексом карибским ничего общего не имеет. Когда за обедом я рассказал домашним о моих заботах, мой сын – тот, что щедрей наделен практической сметкой, – ответил: «Подожди несколько лет – и все узнаешь из первых рук». Однако второй сын – художник – высказался определенней: «Перечти «Страдания юного Вертера», – предложил он совершенно серьезно. И я в самом деле попробовал – и не потому лишь, что я отец удивительно послушный, а потому, что подумал – знаменитый роман Гёте может мне пригодиться. Но на этот раз я не рыдал над сценой его убогих похорон, как случилось при первом чтении, а еле дополз до восьмого письма, где юный страдалец повествует своему другу Вильгельму, что уже счастлив в одиночестве в своей хижине. На этом месте, как со мной время от времени бывает, я прикусил язык, чтобы не спросить у всего, что мне встретилось: «Брат, ты мне одно скажи: как же все-таки писать злодолбучий роман?»