Габриэль Маркес – Море исчезающих времен (страница 27)

В доме у Бальтасара было полно народу. На столе красовался огромный проволочный купол, в нем было три этажа. С маленькими переходами, с отделениями для еды и для сна и с трапециями в специально отведенном для отдыха птиц месте, он казался макетом гигантской фабрики по производству льда. Не прикасаясь к клетке, врач внимательно оглядел ее и подумал, что на самом деле клетка превосходит даже то, что он о ней слышал, и несравненно прекраснее всего, о чем он мечтал для своей жены.

– Настоящий подвиг фантазии! – воскликнул он. Добрый, почти материнский его взгляд отыскал Бальтасара, и доктор добавил: – Из тебя получился бы прекрасный архитектор.

Тот густо покраснел.

– Спасибо, – кивнул он.

– Это правда, – продолжил врач. У него были изящные руки, и он был полный и гладкий, как некогда красивая женщина, а его голос звучал как голос священника, говорящего по-латыни. – В нее и птиц не надо сажать, – сказал он, поворачивая клетку перед глазами любопытных, будто он предлагал ее купить. – Повесь между деревьями, и она сама запоет. – Он поставил клетку на место, подумал немного, глядя на нее, и проговорил: – Хорошо, я ее беру.

– Она уже продана, – объявила Урсула.

– Сыну дона Хосе Монтьеля, – пояснил Бальтасар. – Он ее заказывал.

Всем своим видом доктор выразил почтение.

– Он дал тебе образец?

– Нет, просто сказал, что ему нужна большая клетка, вот как эта, – в ней будут жить две иволги.

Врач снова посмотрел на клетку:

– Иволгам она не подходит.

– Подходит, доктор, – сказал Бальтасар. Его окружили дети. – Все размеры точно рассчитаны, – продолжил он, показывая пальцами на разные отделения клетки. Он ударил костяшками пальцев по куполу, и клетка торжественно запела. – Проволоки прочнее этой не найдешь, и каждое соединение спаяно изнутри и снаружи.

– Даже для попугая годится, – вставил кто-то из детей.

– Верно, – согласился Бальтасар.

Врач повернул к нему голову.

– Хорошо, но ведь образца он тебе не дал? И не описал определенно? Просто: «Большая клетка для иволги». Верно?

– Да, – подтвердил Бальтасар.

– Значит, и раздумывать нечего. Одно дело – большая клетка для иволги, и совсем другое дело – твоя клетка. Кто докажет, что это та самая клетка, которую тебе заказывали?

– Это она, – сказал сбитый с толку Бальтасар. – Потому я ее и сделал.

Врач досадливо нахмурился.

– Ты бы мог сделать и другую, – заметила Урсула, пристально глядя на Бальтасара, и потом обратилась к врачу: – Вам ведь не срочно?

– Я обещал жене принести ее сегодня.

– Мне очень жаль, доктор, – сказал Бальтасар, – но нельзя продать вещь, которая уже продана.

Врач пожал плечами. Вытирая платком потную шею, он молча уставился на клетку. Не отрываясь, он глядел в какую-то невидимую для других точку, как глядят на исчезающий вдали корабль.

– Сколько тебе за нее дали?

Бальтасар посмотрел на Урсулу.

– Шестьдесят песо, – сказала она.

Врач все глядел на клетку.

– Очень хороша, – вздохнул он. – Удивительно хороша.

Доктор двинулся к двери, улыбаясь, энергично обмахиваясь платком, и тут же воспоминание об этом эпизоде начало навсегда стираться в его памяти.

– Монтьель очень богат, – произнес он, выходя из комнаты.

На самом деле Хосе Монтьель не был таким богачом, каким казался, но был готов на все, чтобы только им стать. Лишь за несколько кварталов отсюда, в доме, доверху набитом вещами, где никогда даже не пахло тем, чего нельзя было бы продать, он с полнейшим равнодушием слушал рассказы о новой клетке Бальтасара. Его супруга, терзаемая навязчивыми мыслями о смерти, после обеда закрыла все окна и двери и два часа неподвижно пролежала в полутьме с открытыми глазами, в то время как сам Хосе Монтьель сладко дремал. Его разбудил шум голосов. Тогда он распахнул дверь и увидел перед домом толпу, а в толпе – Бальтасара с клеткой, свежевыбритого, во всем белом, и выражение лица у него было почтительно-наивное – то самое, какое бывает у бедняков, когда они приходят в дома богатых.

– Да это просто чудо какое-то! – с радостным изумлением воскликнула супруга Монтьеля, ведя Бальтасара за собой в дом. – Ничего похожего я в жизни не видела! – И, возмущенная бесцеремонностью толпы, входившей вслед за Бальтасаром в дверь патио, добавила: – Нет, лучше несите внутрь, а то они превратят нам гостиную бог знает во что.

Бальтасар бывал в этом доме и раньше – несколько раз, зная его мастерство и любовь к своему делу, его приглашали для выполнения мелких столярных работ.

Однако среди богатых ему было не по себе. Он часто думал о них, об их некрасивых и вздорных женах, об ужасающих болезнях и неслыханных хирургических операциях и всегда жалел их. Когда он входил в их дома, ноги плохо слушались его, и каждый шаг стоил ему усилия.

– Пепе дома? – спросил Бальтасар, ставя клетку на стол.

– В школе еще, – ответила жена Монтьеля. – Скоро должен прийти. – И добавила: – Монтьель моется.

В действительности же Хосе Монтьель помыться не успел и сейчас торопливо обтирался камфарным спиртом, собираясь посмотреть, что происходит. Человек он был такой осторожный, что спал, не включая электрического вентилятора, – тот помешал бы ему следить во сне за всеми шорохами дома.

– Аделаида! – крикнул он. – Что там такое?

– Иди посмотри, какая чудесная вещь! – воскликнула жена.

Хосе Монтьель, тучный, с волосатой грудью и накинутым на шею полотенцем, высунулся из окна спальни.

– Что это?

– Клетка для Пепе, – ответил Бальтасар.

Женщина растерянно посмотрела на него.

– Для кого?

– Для Пепе, – повторил Бальтасар. А потом повернулся к Хосе Монтьелю: – Пепе заказал ее мне.

Ничего не произошло, но Бальтасару почудилось, будто перед ним открыли дверь бани. Хосе Монтьель вышел в трусах из спальни.

– Пепе! – закричал он.

– Он еще не пришел, – сказала жена вполголоса, не двигаясь с места.

В дверном проеме появился Пепе – двенадцатилетний мальчик с теми же, что и у матери, загнутыми ресницами и с таким же, как у нее, выражением тихого страдания на лице.

– Иди сюда, – позвал его Хосе Монтьель. – Ты заказывал это?

Мальчик опустил голову. Схватив Пепе за волосы, Монтьель заставил мальчика посмотреть ему в глаза.

– Отвечай.

Тот молча кусал губы.

– Монтьель… – прошептала жена.

Хосе Монтьель разжал руку и резко повернулся к Бальтасару.

– Жаль, что так получилось, Бальтасар, – произнес он. – Прежде чем приступить к делу, надо было поговорить со мной. Только тебе могло прийти в голову условиться с ребенком.

Его лицо вновь обрело утраченное выражение покоя. Даже не взглянув на клетку, он поднял ее со стола и протянул Бальтасару.

– Сейчас же унеси и продай кому-нибудь, если сумеешь. И очень тебя прошу, не спорь со мной. – А потом, хлопнув Бальтасара по спине, объяснил: – Доктор запретил мне волноваться.

Мальчик стоял, словно окаменев. Но вот Бальтасар с клеткой в руке растерянно посмотрел на него, и тот, издав горлом какое-то хриплое рычание, похожее на собачье, бросился на пол и зашелся криком.

Хосе Монтьель безучастно смотрел, как мать успокаивает его.

– Не поднимай его, – сказал он. – Пусть разобьет себе голову об пол. А потом подсыпь соли с лимоном, чтоб веселее было беситься.

Мальчик визжал без слез; мать держала его за руки.

– Оставь его, – велел Монтьель.