Габриэль Маркес – История похищения (страница 50)
– О, море в Ковеньясе! – восклицал он, стараясь перекричать грохот волн. – Скажи, я могу это сделать? Я должен это сделать? Ты же все знаешь! Скажи, мы не умрем при этой попытке?
Возвращаясь после этих бурных прогулок, падре какое-то время держал себя в руках, как будто море и впрямь дало ему ответ, и во всех подробностях обсуждал с хозяином дома план дальнейших действий.
Во вторник на обратном пути в Боготу падре окончательно все обдумал и полностью успокоился. В среду жизнь вошла в привычную колею: в шесть утра падре встал, принял душ, надел черную сутану с белым воротничком, накинул поверх сутаны белоснежную мантию и принялся разгребать завалы дел с помощью своей бессменной секретарши Паулины Гарсон, без которой он не мог обходиться уже полжизни. В тот вечер Гарсия Эррерос затронул на телевидении тему, которая не имела ничего общего с тем, что сейчас занимало его мысли. В четверг утром доктор Патарройо, как и обещал, дал положительный ответ на предложение падре о сотрудничестве. От обеда падре отказался и, приехав без десяти семь на телестудию «Интрависьон», откуда транслировалась его передача, выступил с импровизированным обращением к Эскобару. Эти шестьдесят секунд изменили всю его оставшуюся жизнь. По возвращении домой падре поджидали корзина телефонограмм со всей страны и орды журналистов, которые с того вечера уже не теряли его из виду, пока он не выполнил свое обещание отвести Пабло Эскобара за руку в тюрьму. Процесс переговоров вступал в завершающую стадию, хотя будущее все еще терялось в тумане. Общественное мнение разделилось: большинство считало падре святым, однако находились и другие, называвшие его полусумасшедшим. Впрочем, жизнь падре Гарсии Эррероса свидетельствовала о том, что к нему приложимо много эпитетов, но только не этот. В январе падре стукнуло восемьдесят два года, а в августе исполнялось пятьдесят два со дня его рукоположения. Среди влиятельных колумбийцев он, пожалуй, был единственным, кто никогда не метил в президенты. Его седая голова и белая шерстяная накидка, надетая поверх сутаны, были известны на всю страну. Падре был одним из самых уважаемых граждан. В девятнадцать лет он писал стихи, которые затем вышли в сборнике. Позже, тоже в юные годы, Гарсия Эррерос опубликовал еще несколько книг под псевдонимом Старец. За свои рассказы падре получил премию, о которой давно успел позабыть, а за социальную работу снискал сорок шесть наград. И в горе, и в радости он всегда проявлял трезвомыслие, был общителен, любил шутки и анекдоты самого разного свойства, и в решительные моменты чувствовалась его народная жилка; падре хоть и носил белую мантию, но сам белым и пушистым не был, оставаясь в душе истинным сантандерцем.
Жил он по-монашески аскетично в приходском доме ордена эудистов, в келье с протекающим потолком, который запрещал ремонтировать. Спал на голых досках без матраса и подушки, под тонким лоскутным покрывалом, на котором были изображены домики. Покрывало сшили для падре сердобольные монашки. Ему пытались подарить перьевую подушку, но он отказался, считая это небогоугодным делом. У падре были всего одни ботинки, одна смена белья и одна мантия, которые он носил, пока ему не подарят новые. Ел он мало, но отличался хорошим вкусом, разбирался в блюдах и винах, однако избегал приглашений в шикарные рестораны, боясь, как бы люди не подумали, что он платит сам. В одном из таких заведений падре увидел светскую львицу, на пальце которой красовался бриллиант величиной с миндаль.
– Будь у меня такой перстень, – напрямик заявил ей падре, – я бы построил сто двадцать домиков для бедняков.
Ошеломленная дама не нашлась что ответить, но на следующий день прислала ему перстень вместе с любезным письмом. На сто двадцать домиков не хватило, но падре их потом все равно построил.
Паулина Гарсон де Бермудес была родом из Чиапаты, что на юге провинции Сантандер. В Боготу она приехала пятнадцатилетней девушкой вместе с матерью в 1961 году. В рекомендациях, которыми заручилась Паулина, ее называли опытной машинисткой, и это было правдой. Однако она не умела отвечать на телефонные звонки, а когда отправлялась на рынок и составляла список продуктов, он не поддавался расшифровке – столько там было орфографических ошибок. Но, стремясь, чтобы падре взял ее к себе на работу, Паулина прекрасно освоила и телефон, и орфографию. В двадцать пять лет она вышла замуж и родила сына Альфонсо и дочь Марию Констансу; оба стали инженерами. Паулина так устроила свою жизнь, что смогла продолжать работу у падре, и он мало-помалу расширял ее права и обязанности. Секретарша сделалась ему настолько необходимой, что он начал брать ее с собой в поездки, в том числе за границу. Правда, их всегда сопровождал еще один священник.
– Во избежание сплетен, – поясняет Паулина.
В результате она ездила с ним повсюду, хотя бы только для того, чтобы снимать и надевать падре контактные линзы: эту премудрость он так и не освоил.
В последние годы жизни падре оглох на правое ухо, сделался раздражительным и очень досадовал на провалы в памяти. Он все больше забывал тексты молитв и на ходу сочинял свои, произнося их громко и вдохновенно, с видом человека, на которого снизошло озарение свыше. Чем больше народная молва приписывала ему сверхъестественные способности разговаривать с морем и укрощать его стихию, тем больше другие люди считали его безумцем. Когда падре с таким пониманием отнесся к Пабло Эскобару, многие вспомнили, что он сказал в августе 1957 года по поводу возвращения генерала Густаво Рохаса Пинильи, который должен был предстать перед судом парламента:
– Когда человек добровольно отдается в руки правосудия, он заслуживает глубокого уважения. Даже если он виновен.
Почти перед самой смертью, на «Миллионном банкете», который на сей раз удалось организовать с огромным трудом, кто-то из друзей спросил падре, что он будет делать потом, и старик ответил, как девятнадцатилетний юноша:
– Хочу растянуться на лугу и смотреть на звезды.
На следующий день после своего телеобращения падре Гарсия Эррерос явился без предупреждения в тюрьму Итагуи, чтобы выяснить у братьев Очоа, как он может поспособствовать сдаче Эскобара. У Очоа сложилось впечатление, что падре святой. Правда, их несколько смутило одно обстоятельство: поскольку падре сорок с лишним лет ежедневно выступал перед телезрителями, он привык им обо всем рассказывать. Но дон Фабио счел Гарсию Эррероса посланником провидения, и это решило дело. Во-первых, у Эскобара не возникнет по поводу священника подозрений, которые препятствовали ему встретиться с Вильямисаром. А во-вторых, падре, почитаемый в народе святым, вполне может уговорить сдаться всю Эскобарову команду.
Через два дня падре Гарсия Эррерос объявил на пресс-конференции, что ему удалось установить контакт с организаторами похищения, и выразил надежду на скорое освобождение журналистов. Вильямисар, не раздумывая, явился к падре прямо в студию, где снималась «Минута с Богом», и вскоре святой отец уже поехал в тюрьму Итагуи вместе с Альберто. Сразу же после свидания с братьями Очоа начались сложные секретные переговоры, которые должны были завершиться сдачей Эскобара. Падре прямо в тюремной камере продиктовал письмо, которое Мария Лия напечатала на машинке. Он стоял перед ней и вещал в той же апостольской манере и с тем же сантандерским акцентом, с каким произносил свои минутные телепроповеди. Падре предложил наркобарону совместно искать путь к миру в Колумбии и выразил надежду на то, что правительство назначит его гарантом соблюдения прав самого Пабло, его родных и близких. Однако предупредил, что не следует выдвигать требований, которые правительство не сможет удовлетворить. Ну а под конец, перед словами «искренне твой», падре сказал самое главное. То, ради чего, собственно, и сочинялось это письмо: «Если решишь, что мы можем встретиться в безопасном месте, пожалуйста, сообщи».
Спустя три дня Эскобар собственноручно ответил, что готов пожертвовать своей свободой ради мира в стране. Он ясно давал понять, что не ожидает помилования и даже не требует уголовного преследования полицейских карателей, выражая готовность удовольствоваться дисциплинарным взысканием. Однако при этом не отказывается от решения перейти к ответному террору. Эскобар согласился сознаться в каком-нибудь преступлении, хотя был совершенно уверен, что ни один судья как в Колумбии, так и за рубежом не располагает достаточными доказательствами его виновности. И выразил надежду, что его противников тоже будут судить по закону. Однако вопреки ожиданиям падре в письме не было ни намека на встречу.
Падре пообещал Вильямисару сдерживать свои порывы и не делиться информацией с широкой публикой. И поначалу, хотя бы отчасти, свое обещание выполнял. Но потом не устоял; ему, как ребенку, хотелось приключений. Надежды, возлагаемые на него, и ажиотаж прессы были так велики, что падре теперь повсюду, до самого порога дома, сопровождала толпа газетных репортеров, телевизионщиков с камерами и радиожурналистов.
Привыкнув в течение пяти месяцев действовать в обстановке полной секретности под бдительным оком Рафаэля Пардо, Вильямисар считал, что словоохотливый падре Гарсия Эррерос постоянно ставит под угрозу их планы. Поэтому он заручился поддержкой ближайшего окружения священника – прежде всего Паулины, – и кое-какие шаги стали предпринимать без его ведома.