Габриэль Маркес – История похищения (страница 17)
Поправка была важна, ведь Эскобар не оставлял улик. В письмах, которые могли его скомпрометировать (например, об освобождении заложников), он изменял почерк, писал печатными буквами и делал вид, что письмо от Невыдаванцев, либо подписывался каким-нибудь чужим именем: Мануэль, Габриэль, Антонио. Те же письма, в которых он выступал в роли обличителя, Пабло, наоборот, писал своим почерком и не только ставил свое имя и подпись, но и оставлял на бумаге отпечаток большого пальца. В то время, когда произошла серия похищений журналистов, Пабло Эскобару было выгодно «уйти на дно», чтобы само его существование ставилось под сомнение. Вполне возможно, что прозвище Невыдаванец было для него прикрытием, но не исключено и что мафия пыталась все свалить на Пабло Эскобара.
Гидо Парра всегда был готов обсудить нечто большее, выходящее за рамки письменных предложений наркомафии. Однако с ним следовало держать ухо востро. На самом деле он добивался для своих клиентов, чтобы их считали политическими преступниками, по аналогии с партизанами. Кроме того, он стремился перевести проблему наркотиков в международную плоскость и предлагал привлечь к переговорам Организацию Объединенных Наций. Но, столкнувшись с решительным отпором Сантоса и Турбая, выдвинул ряд альтернативных предложений. Так начался длительный и бесплодный переговорный процесс, в конце концов зашедший в тупик.
Получив второе письмо, Сантос и Турбай попросили о личной встрече с президентом. Гавирия принял их в половине девятого вечера у себя в библиотеке. Он был спокойнее обычного и очень хотел узнать новости о заложниках. Турбай и Сантос поведали ему о переписке с Эскобаром и о посредничестве Гидо Парры.
– Плохой посредник, – сказал президент. – Очень умен, хороший адвокат, но крайне опасен. За ним, вне всякого сомнения, стоит Эскобар.
Президент углубился в чтение писем; его умение сосредотачиваться всех изумляло: он настолько отрешался от происходящего, что казалось, вообще исчезал. Закончив чтение, он дал четкую оценку происходящему и высказал вполне уместные предположения, что называется – ни убавить ни прибавить. Ни одна из разведслужб, признался Гавирия, понятия не имеет, где прячут заложников. Поэтому для президента было очень важно убедиться, что они во власти Пабло Эскобара.
В тот вечер Гавирия еще раз проявил верность принципу «семь раз отмерь – один отрежь» и не стал спешить с вынесением решения, прежде чем ситуация полностью прояснится. Он вполне допускал возможность, что письма поддельные и Гидо Парра играет в чужую игру. Причем не исключено, что игру затеял кто-то, вообще не связанный с Эскобаром. Собеседники ушли от него разочарованные, ведь президент, похоже, рассматривал происходящее только как серьезную государственную проблему и не больно-то считался с их личными переживаниями.
Основная трудность заключения пакта с Эскобаром состояла в том, что Эскобар постоянно выдвигал новые условия, удерживая заложников в надежде выторговать дополнительные бонусы. Он тянул время, ожидая, что Конституционная Ассамблея примет решение об отказе от экстрадиции, а возможно даже, и о помиловании. Понять истинные намерения Эскобара из хитро составленных писем, которые он посылал семьям заложников, было нельзя. Но в секретной переписке с Гидо Паррой патрон четко обозначал, какой стратегии следует придерживаться и каковы должны быть перспективы этих затяжных переговоров. «Необходимо рассказать Сантосу обо всем, что нас беспокоит, чтобы не возникало путаницы, – говорилось в одном из писем. – Надо добиваться письменного указа о том, что какие бы преступления ни были совершены, нас никуда не вышлют». Эскобар также требовал уточнить пункт явки с повинной. Два других важнейших требования заключались в обеспечении надежной охраны тюрьмы и в предоставлении гарантий безопасности семьям и друзьям Невыдаванцев.
До похищения заложников у Эрнандо Сантоса и экс-президента Турбая были хорошие отношения, но только на почве политики; теперь они стали гораздо сердечнее, переросли в дружбу. Они настолько сблизились, что могли часами сидеть рядом в полном молчании, каждый день созванивались и делились впечатлениями, догадками, новыми сведениями. Они даже придумали некий секретный язык для передачи сообщений, не предназначавшихся для чужих ушей.
Можно представить, как тяжело им пришлось. На Эрнандо Сантосе лежала огромная ответственность, одно его слово могло спасти или погубить чью-то жизнь. Он человек эмоциональный, нервический, для него крайне важны родственные связи; все это очень сильно отражалось на тех решениях, которые он принимал. Те, кто с ним жил бок о бок в то трудное время, боялись, что он умрет от горя. Он почти не ел, ночами не спал, постоянно держал при себе телефон и кидался к нему по первому звонку. Сантос почти не бывал на людях; чтобы морально подготовиться к смерти сына, которую он считал неизбежной, Сантос прошел курс психотерапии и сидел взаперти либо на работе, либо дома, рассматривая свою шикарную коллекцию почтовых марок и перечитывая старые письма. Жена Сантоса, Елена Кальдерон, мать его семерых детей, умерла семь лет назад, и Сантос остался один. У него еще сильнее разболелось сердце, ухудшилось зрение, он постоянно плакал и даже не пытался сдерживать слезы. Но надо отдать ему должное: даже в столь драматических обстоятельствах Сантос не использовал свою газету для решения личных проблем.
В те горькие времена главной опорой Сантоса стала его невестка Мария Виктория. Первые дни после похищения запомнились ей в основном тем, что дом постоянно был полон народу: родственники и друзья мужа до глубокой ночи пили виски и кофе, сидя прямо на полу, на ковре. Говорили об одном и том же, и мало-помалу сам факт похищения перестал шокировать, а образ похищенного Пачо как будто потускнел. Вернувшись из Италии, Эрнандо сразу поехал к Марии Виктории. Он поздоровался с ней с таким теплом и болью, что у нее чуть не разорвалось сердце, однако никакой конфиденциальной информацией с ней делиться не стал, а попросил Марию оставить его с мужчинами наедине. Мария Виктория – женщина с сильным характером, способная рассуждать здраво и зрело; ей стало ясно, что для мужчин в этой семье она ноль без палочки. Поняв это, она целый день проплакала, но в результате укрепилась в намерении отвоевать себе место под солнцем, добиться, чтобы с ней считались. Эрнандо не только признал ее правоту, но и попросил извинения за свою бестактность. И обрел в невестке лучшую опору в своем несчастье. С того момента они прониклись таким взаимным доверием, что, общаясь лично или по телефону, переписываясь или передавая информацию через третьих лиц, понимали друг друга с полуслова; а подчас обходились даже без слов: какие бы сложные вопросы ни обсуждались на семейном совете, Эрнандо и Марии Виктории достаточно было переглянуться – и каждый понимал, что думает другой и что надо говорить. Марии Виктории приходили в голову прекрасные идеи, в том числе идея публиковать в редакторской колонке сообщения, в которых для Пачо эзоповым языком сообщались бы какие-то хорошие новости об их семье.
Говоря о родных заложников, реже всего вспоминали о Лилиане Рохас Ариас, супруге оператора Орландо Асеведо, и Марте Лупе Рохас, матери Ричарда Бесерры. Они не были ни подругами, ни родственницами, хотя носили одну и ту же фамилию; однако после похищения близких стали неразлучны.
– Не столько от горя, сколько от одиночества, – призналась Лилиана.
Когда в новостной программе «Криптон» сообщили, что вся съемочная группа Дианы Турбай похищена, Лилиана кормила грудью полуторагодовалого сынишку Эрика Йесида. Ей самой было тогда двадцать четыре, три года назад она вышла замуж и жила на втором этаже в доме свекров на юге Боготы, в квартале Сан-Андрес.
– Такая хохотушка, как Лилиана, – сказала ее подруга, – не заслужила столь печальных вестей.
Лилиана оказалась не только хохотушкой, но и оригиналкой: оправившись от первого потрясения, она усадила малыша перед телевизором, чтобы он увидел в новостях папу. И делала так постоянно, пока его не выпустили на свободу.
И ей, и Марте Лупе редакция обещала помогать, и когда ребенок Лилианы заболел, ей оплатили все расходы. Еще позвонила Нидия Кинтеро и постаралась вселить в них спокойствие, которого не ощущала сама. Нидия заверила, что будет просить правительство не только за свою дочь, но и за ее коллег, и пообещала сообщать все, что ей удастся узнать о заложниках. Свои обещания Нидия выполнила.
Марта Лупе воспитывала двух дочерей, которым тогда было четырнадцать и одиннадцать лет, и полностью зависела от Ричарда. Уезжая с Дианой, он сказал, что едет на три дня, поэтому когда прошла неделя, Марта Лупе забеспокоилась. Она говорит, у нее не было дурных предчувствий, но тем не менее она названивала в редакцию, пока ей не признались, что происходит нечто странное. А вскоре официально объявили, что журналисты похищены. С тех пор Марта Лупе не выключала радио, ожидая возвращения мужа, и звонила в редакцию всякий раз, когда ей подсказывало сердце. Марту Лупе страшно тревожило то, что ее сын оказался самой незначительной фигурой среди заложников.