Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 37)

Мэйзи говорит, ты расскажи, у меня так хорошо не выйдет.

Я говорю, чего? О чем вы вообще? Я ставлю игру на паузу.

Мэйзи говорит, дай-ка затянуться, и Пучок передает ему косяк.

Старик, имей в виду, пахан хотел тебя ограбить, когда вы только познакомились, ну понял, говорит Пучок, и он так произносит это, словно у него забитый нос, птушта он держит дым в легких, пытаясь не выдыхать.

Шозахуйня?

Пучок говорит, помнишь, когда ты здесь был с таким конвертом с тремя косарями?

В память ко мне вползает сцена в спальне.

Пучок говорит, ты как раз познакомился с Готти и показывал нам лавэ, которые сделал на каком-то движе. Когда ты ушел, Готти нас спросил, можно, он тебя ограбит, и мы ему сказали, старик, если попробуешь, это будет Третья мировая, с паханом такое не прокатит.

Я говорю, что же вы мне не сказали?

Пучок говорит, так вы ж потом раз, и замутили вдвоем, есть людей и творить жесть, так шо я не собирался читать тебе мораль. Брат, я никогда еще не видел такой дружбы.

Я откидываюсь на кровати и говорю, пахан хотел наебать меня с самого начала?

Мэйзи говорит, не пойми превратно, Снупз, он был за тебя горой, когда вы вместе мутили, ага, но, когда он первый раз тебя увидел, он так сказал, птушта он тебя не знал.

Мэйзи затягивается и говорит, это, в натуре, была бы Третья мировая, клянусь, Снупз, глядя на тебя, братва не подумает, на что ты способен. Но это, э, даже хорошо, птушта чуваки не готовы.

Пучок смеется своим высоким стебным смехом и говорит, чуваки, в натуре, не готовы. Затем он всасывает воздух и говорит совсем тихо, эй, давай-ка назад, старик, тебе уже нормально, и Мэйзи отдает ему косяк. Я кладу джойстик на кровать и говорю, йо, даже играть расхотелось – хочешь, играй за меня, Мэйз, и тру глаза, словно меня клонит в сон.

Где-то в начале июня до меня доходит слух от братвы ЮК, что Готти замели за грабеж и он в СИЗО под следствием. Не знаю, может, это за один из наших общих движей, но я знаю, пусть он даже наебал меня, он никогда не ссучится и не заложит чувака. Малого замели за сбычу хавки, он сидит в Фелтеме, птушта еще слишком молод для малолетних преступников. Затем я слышу, что Тайрелл пошел и сдался федам по тем движам, где он был у нас водилой. Он даже не был в розыске. Вот ушлепок. Тайреллу всегда хотелось чувствовать себя таким бандосом, хотя у него кишка тонка. Думаю, отмотав приличный срок, он наконец почувствует себя крутым чуваком. Идийот. Чего только не сделает чувак ради репутации, когда на деле она ему не светит – просто не по зубам. По-любому. Что так, что эдак, всех их ждут годы за решеткой. Годы.

Я беру шмотки Готти, блестящие «Бэйпы» и коричневую кожаную куртку, и джинсы D&G, и иду сбывать их в один магаз в Ноттинг-Хилл-гейт. Брателла за кассой дает мне двадцатку за все. Двадцать ебаных фунтов. Ты охуел? Мне хочется перегнуться через стойку, встряхнуть брателлу и сказать, ты, блядь, сознаешь, кто носил эти шмотки? Ты сознаешь, что тот, кто рассекал в этих кедах, не просто обычный смертный? Ты сам-то смог бы сделать то, что делал он? Но я просто опускаю взгляд на шмотки, лежащие на стойке, и говорю, отдам джинсы и «Бэйпы» за тринадцать. Чувак говорит, по рукам, и я ухожу с курткой, хотя не готов носить ее, и не уверен, что когда-нибудь смогу.

Позже я вижу Аккурата в Комплексе, одного из подающих надежды пацанов ЮК. Он подходит и говорит, как сам, и я ему рассказываю про Готти.

Он говорит, помнишь, как тогда Готти пырнул Стефано пять раз, да?

Я такой, чего? Готти пырнул Стефано? Готти?

Ну да, знаешь того брателлу, который пытался толкать хавку на районе, все дела, говорит он.

Да, я знаю, кто такой Стефано. Но погоди, ты говоришь, Готти пырнул Стефано, да?

Ну да, так мне Готти сказал.

Я качаю головой и смеюсь, разбитое стекло у меня во рту, и говорю, Готти ни разу не пырнул Стефано. Это сделал я. Больше я ничего не говорю и иду к Пучку, пока Аккурат стоит посреди Комплекса.

Курица с картошкой

Каждый день нужно выполнять медитацию о неизбежной смерти… каждый день, без исключений, нужно представлять себя мертвым.

Богом клянусь, я еще раньше видел, как это случается со мной, до того, как оно случилось, – в видениях, во снах, в воображении.

Я все больше начинаю параноить и пытаюсь заглушить мысли дурью – шмалю амнезию без остановки с утра до ночи, – хочу мощнейшего прихода, чтобы напрочь отъехать и уснуть. Но на самом деле это не работает, я только теряюсь в лабиринтах мыслей, пока время незаметно пролетает, и я возвращаюсь к тому, с чего начал. Полная шиза.

Если я иду один по дороге, и мимо проходят люди, мне начинает казаться, что они болтают про меня, я слышу обрывки разговоров, и у меня в уме они складываются во что-то, относящееся ко мне. Иногда, зуб даю, я слышу, как за спиной у меня болтают люди, и я оборачиваюсь на них, а там никого. Когда кто-то перехватывает мой взгляд – в метро или на улице, – я тут же вскидываюсь и говорю, на что, блядь, уставился? Или, к примеру, меня засекает кто-нибудь из братвы, и я делаю рожу кирпичом и сую руку в карман, где у меня выкидушка – я купил новую пару недель назад, с металлической ручкой, которая не сломается, как предыдущая, – и раскрываю ее, готовый раскроить чуваку рожу. Жду, когда рванет. Но всегда впустую.

Словно бы я готовлюсь к чему-то неизбежному и необходимому. Я теперь один на дороге, не то что раньше – Готти меня наебал, а Рекса посадили, и мне одиноко, как никогда. Периодически ловлю себя на ожидании того, что Готти позвонит мне, и окажется, что это все какое-то глобальное недопонимание, но я тут же понимаю, что вру себе, и тогда сердце наполняет гнев, горящий, раскаленный, так что кажется, единственный способ унять его – вырвать себе сердце. Я больше не могу пить «Реми-ред», птушта это напоминает мне о Готти, а еще мне теперь приходится проходить в одиночку долгий путь от Комплекса до дяди Т, обходя квартал Д, чтобы никто не окликнул меня, но больше даже из-за мыслей о том, что сказал Пучок, когда предупреждал насчет дружбы с Готти – что, если теперь, когда ему дали птицу, кто-нибудь решит отыграться на мне за то, что Готти перешел им когда-то дорогу?

В последний семестр второго курса я иду с Капо на склад в Восточном Лондоне и покупаю бронежилет. Но, поносив его пару недель, я передумываю, птушта футболка вечно мокрая от пота, и от жилета идет духан, что мне ни разу не надо, особенно если я кадрю цыпочек.

Окончив второй курс, я возвращаюсь на хату к родителям и вижу, что отец никак не решится мне что-то сказать. Как-то раз, ближе к ночи, когда я сижу с мобилой за кухонным столом, он останавливается у двери и говорит, знаешь, Габриэл, меня больше всего тревожит, что однажды кто-нибудь придет сюда и попробует убить тебя. Или придет полиция и скажет, что ты мертв. Или что ты кого-нибудь убьешь.

Я поднимаю на него взгляд и говорю, тата, никто не знает, что здесь мой родительский дом, никто, не волнуйся. И он так пристально смотрит на меня, словно на рентгеновский снимок, выискивая что-то, о чем его предупреждал врач, а затем говорит «доброй ночи» и идет спать.

Я никогда не думал, что отец так волнуется за меня. Теперь же я понял, что взрослые – это просто выросшие дети. Пока ты мелкий, ты думаешь, твои родители неуязвимы. Типа, им никогда не бывает страшно, или грустно, или еще как-то не по себе. И что они никогда не врут и не хотят больше, чем имеют. Но на самом деле это не так. Родители – это выросшие дети, со своими страхами и грустью, которые они все время несут с собой, просто, повзрослев, они научились скрывать это. А у себя в душе они все те же, только их тела и лица меняются, и они чуть больше понимают окружающий мир. Мне интересно, какими мои родители были в детстве, в каком клубке страхов и надежд они росли. Если бы я смог перенестись назад во времени, когда меня еще и в проекте не было, даже раньше, чем родители узнали о существовании друг друга, я бы сказал им, будьте сильными, соберитесь с духом, все только начинается.

Теперь, когда я окончил второй курс универа, мне приходится убивать уйму времени, и я иду в Гроув, к Дарио, который вернулся в Лондон. Я недавно прикупил шокер и захожу с ним в этот массивный двадцатичетырехэтажный дом на Латимер-роуд, где Дарио зависает с местными дедами. Я показываю им шокер, и один из них хочет купить его. Мне хочется курицу с картошкой, птушта в животе урчит, но у меня лавэ нанэ, и я такой, загоню тебе шокер за наличку. Один филиппинский брателла дает мне полтинник и тут же начинает шарахать себя шокером в гостиной, прикладывая к руке и роняя после разряда. Затем все начинают шарахать себя, чтобы проверить выдержку.

Мы с Дарио уходим с хаты и трусим к куриной закусочной рядом со станцией «Лэдбрук-гроув». Мы выходим на шоссе, по которому братва отмечает границу Гроува, – здесь они толкают труд и бадж торчкам, выползающим по ночам, словно призраки из иного измерения. На мне черная «Ава» с кожаными рукавами и воротником, а во рту грилзы с брюликами, на руке новые часы «Аква-мастер», какие я ни у кого больше не видел, дикий эксклюзив, с золотым ободком и циферблатом в крохотных белых брюликах. К нам подкатывает один брателла на мотоцикле и говорит, йо, что за часы, ганста? Я такой, да это «Аква», а он, вах, никогда таких не видел, просто бомба, и я такой, как иначе. Мы проходим мимо метро и заходим в закусочную.