Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 32)
Около трех часов, когда одиноко забрезжил рассвет, мы получаем восемь штук за «Ролекс». Нам с Готти достается по две с половиной на брата, Большой Д, как обычно, получает две за наводку, а Тайрелл – одну. Мы говорим Большому Д, Малому и Тайреллу, покеда, паханы, и направляемся в квартал Д, на хату к маме Готти. Уверен, что не палевно остаться у твоей мамы? – говорю я, а Готти говорит, почти всех чуваков загребли тогда, во время рейда, там никого не будет. Мы курим косяк за косяком на балконе и, когда заходим на хату и я ложусь на койку, меня так штырит, что глаза лезут из орбит, и, клянусь, я не чувствую лица.
Когда я просыпаюсь, за каждым углом, по всей улице притаилась ночь, и сегодня Пасха. Не. Охуеть. Как я мог проспать весь, нахуй, день? Мой разум не сразу включается, пробуждается – у меня еще клубится туман в голове, – и единственное, о чем я могу думать, это что я пропустил Пасху, пропустил покраску яиц с татой, и мне, кровь из носу, нужно домой. Прям щас.
Уже почти полночь, когда я подхожу к родительскому дому, глядя на верхние окна, без света. Все уже легли. Поднявшись на крыльцо, я останавливаюсь с ключами в руке, уставившись на латунную букву «E», прибитую к нашей двери. Я вытаскиваю ноги из «Найков», расстегиваю куртку «Авирекс» и накидываю на левую руку. Беру левой рукой кеды и проверяю, что мобила и стопка лавэ у меня в карманах. Медленно открываю дверь, задержав дыхание при повороте ключа, под легкий щелчок замка в тишине. Закрыв за собой дверь, я поднимаюсь по лестнице в носках, окутанный темнотой, ведь я с детства знаю, куда наступать, чтобы деревянные ступеньки не скрипели. Умом поехать, как можно знать свой дом вплоть до скрипов. Я поднимаюсь до верхней ступеньки, тихо дыша, ставлю «Найки» на пол и вешаю ключи и куртку, надеясь, что никого не разбудил. Как обычно, когда я упорот, у меня в уме крутятся дикие мысли, и на этот раз я себе представляюсь призраком, преследующим своих родителей. Под моей ногой скрипит пол. Щелкает колено, разбивая тишину, я застываю и снова задерживаю дыхание. Ночные шумы, ночные шумы.
Кухня в лунном свете. Мне даже не нужно включать свет, чтобы увидеть миску посреди стола, в которой лежат всего четыре яйца, уже покрашенных, уже отполированных, и я подхожу к мусорному ведру, зная, что там лежит, но все равно хочу это увидеть. Там красная, зеленая, фиолетовая, голубая и оранжевая скорлупа в ворохе пустых пакетиков от краски, пищевых отбросов, целлофана и прочего мусора, и я закрываю ведро и присаживаюсь. Я за столом, держу в руках одно из оставшихся яиц – зеленое, моего любимого цвета, – и мягко глажу его, и я не знаю, в чем дело, но чувствую, словно где-то там я потерял часть себя.
В постели с духами
Что я пытаюсь сказать, это что ты никогда не знаешь, что тебя ждет. Все, что тебе остается, это не дрейфить. В то утро, когда я сломал женщине палец, я совершенно не представлял, когда мы вышли на дело, что это случится. Но случилось, и все пошло по пизде, мы так и не сняли перстень, а затем Большой Д захотел, чтобы мы вернулись и сделали еще один движ, чтобы у нас было лавэ на нового коня. Как я сказал, шозахуйня это была?
Через несколько дней после того, как мы с Готти решили прекратить делать движи с Большим Д, мы зависаем на втором этаже дома Пучка – во рту горит от крылышек Баффало – и курим косяки. День скользит на мокром сером пузе, готовый почить в бозе. Хотя мы вслух не говорим, я знаю, что мы оба думаем об этом движе со сломанным пальцем и как нам надо было взять добычу.
Готти говорит, знаешь, нам надо переходить на мокруху. Надо стать киллерами. Я смотрю на него, но он даже не улыбается, просто уставился вдаль, высматривая то, чего там нет. Зубастые у него мысли. Как ты это понимаешь, стать киллерами? Ну, есть люди, которые заплатят тебе бешеных бабок, чтобы ты пошел и сделал кого-то призраком, ага. Особенно в Лондоне. Всегда кто-то хочет кого-то убить. Я такой, но к кому нам вообще пойти с этим? С чего ты вообще начнешь? Он такой, ну, есть способы сделать себе имя, ага. Все, что нужно, это скосить одного чувака, и люди поймут, ты в деле, а как поймут, что тебе это сошло с рук, тогда к тебе и потянутся конкретные головы, предлагая лавэ, чтобы ты позаботился об их проблемах. Я такой, вах, но как ты можешь быть вообще уверен, что тебе такое сойдет с рук?
Готти делает затяжку и пуляет косяк с балкона. Я вгрызаюсь в крылышко баффало. Он поворачивается ко мне и говорит, чувак должен пойти к этому джуджуке и вызвать духа. Духа? Ну да. Ты идешь к джуджуке, который водится с духами и имеет силу, – он делает какие-то вещи, типа, показывает, как провести ритуал, дает тебе каких-нибудь магических порошков, чтобы ты их сжег или насыпал себе в ванну, и тогда фигак – ты получаешь духа. Какого еще духа? Духа, который пристанет к тебе и будет защищать или делать для тебя какие-то вещи. Он может сделать тебя невидимым или чтобы пули не брали. Я говорю, богом клянешься, братан? Жизнью мамы, Снупз, я знаю пару чуваков, которые пошли валить одного типа, они в упор изрешетили его, выпустили всю обойму, а пули пролетели сквозь него, словно его там не было, и брателла убежал от них. Не смогли его убить, ты понимаешь. Есть такие силы. Есть люди с такой силой, что могут стать невидимыми, так что феды их не видят, когда они идут творить жесть, ага. Я такой, вах, это реальная вещь? Готти говорит, ну да, брат, и смотрит на меня, не моргая – полный штиль в озерах его глаз, – и говорит, братан, это сто процентов реально, дай-ка мне крылышко. Я даю ему коробку, и он берет одно. Затем облокачивается на поручень и говорит, но нельзя зашкварить эту силу, нельзя совершить ошибку. Если джуджука скажет, ты должен носить эти бусы, в тот день, как их снимешь, дух отделится от тебя, и тебе крышка. Вся жизнь под откос. Или он может сказать, что ты лишишься сил, если будешь трахать телку в этих бусах. Я облокачиваюсь на облупленный поручень. Голова у меня идет кругом, но я, наверно, просто накурился дури. Готти бросает куриные косточки с балкона и облизывает пальцы.
Если бы кто другой сказал мне такое, я бы ответил, типа, да ладно тебе, ты несешь какой-то порожняк про магию, ты даже не понимаешь, о чем говоришь, мы, блядь, в двадцать первом веке, такие вещи не про нас. Но это Готти. Это крайне серьезный индивид. Мы через такую жесть прошли, и я всегда видел, что он реальный чувак. Это умный человек. Не из тех, кто верят во всякое дерьмо и предрассудки, которых нельзя увидеть или доказать. Чувак даже в Бога не верит. Мы же не знаем, верит ли Бог в нас, так что чего париться? Но Готти говорит со мной об этой джуджуке, как о чем-то реальном, как о воздухе, которым мы дышим, как о гравитации и прочем дерьме. Он указывает на один дом вдалеке и говорит, видишь тот дом, если пойдешь со мной, приведу тебя к джуджуке, который там живет, и пахан наведет на тебя духа за свою цену. Верь мне. А затем он начинает рассказывать про Багза Банни.
Я свесился с балкона и смотрю на небо, выбеленное дождем. Осталось два крылышка. День на последнем издыхании. Готти говорит, ты думаешь, почему это Банни всегда сходит с рук?
А что, Банни много кого завалил?
Готти смеется, словно это само собой разумеется, и говорит, а то, брат, немерено. И ему всегда сходит с рук. Как тогда, с Птенчиком.
Ну да, я как-то слышал про Птенчика. Его ведь мочканули на одной тусе в квартале Д, а потом он сиганул с балкона?
Ну да, это я устроил.
Как это?
И Готти рассказывает:
Птенчик ни в чем не был замазан, вообще не участвовал ни в какой хуйне, просто обычный хрен из ЮК. Как наступит лето, он всегда выносил во двор такой барчик и приторговывал газировкой, ну понял. Но его кузен с парой других чуваков грабанул кое-кого из людей Банни в куриной закусочной. Наехали на них, отжали цепи, дали пушкой по башке. Я там был, бургер покупал, когда это случилось. Потом эти чуваки исчезли, и Банни не мог их найти. А потом раз, Птенчик устраивает тусу у себя на хате. Куча местных приходит. Короче, я там стою, а рядом одна цыпа так и липнет к Птенчику, так что я набираю Багзу Банни и говорю, здесь один из тех, кто грабанул братву. Банни говорит, ты уверен? Я говорю, да, птушта Птенчик, в натуре, кузен главного чувака, кто грабанул братву, так что сойдет. Я говорю Банни, приходи прям щас, я тут стою рядом с ним. Минут через двадцать на хату вбегает Банни, весь в черном, в клаве, в руке «Глок-9» с красным лазером, и мочит Птенчика в грудь, в шаге от меня. Птенчик пытается выбраться, выбегает на балкон и сигает. Но хата на третьем этаже Диккенс-хауса, так что он ломает ноги. Богом клянусь, все слышали, как хрястнули его ноги, и тогда он зовет на помощь. Все выбегают на улицу, и я помню, как одна баба кричала, помогите ему, помогите. Банни выходит и говорит, помочь ему, да? Затем говорит, назад, назад, и отгоняет толпу стволом, словно мух. Он подходит к Птенчику и стреляет пару раз ему в лицо. Затем спокойно поворачивает ногой его голову и стреляет пару раз в другую половину, а потом смывается.