Габриэль Коста – Долина золотоискателей (страница 37)
Они жили на отшибе. Неудивительно. Они практически всегда живут или в заброшенных домах, или где-то на окраине. Бостон был красив, а еще – вдохновлял историей. Именно здесь началась Американская революция.
Независимость… ее желал и Грегори. Несмотря на скверную репутацию, никто не приходил к отцу выяснять отношения с помощью кулаков. Всего пара стычек за год. Для их семьи – редкость, но сегодня… сегодня, кажется, опять?
Грегори задавал время от времени вопросы маме, но та лишь печально улыбалась и отводила взгляд. И как она ни старалась скрыть грусть – не могла. Грегори видел всю бурю ее переживаний. Кажется, только им двоим в семье и не нравилась постоянная дорога, вечная смена мест. Другие братья Грегори хорохорились и лезли в драку, особенно Морган – старший. Именно поэтому домой возвращаться не хотелось. И домой ли?
Ночь, не жалея солнца, топила его в океане, Грегори, не жалея себя, мерз под холодным ветром. Он не знал, когда же уйдут чужаки – если так можно называть горожан. Нарываться на разборки, а уж тем более участвовать в них нет никакого желания. А выслушать за свою трусость все же придется. Он всегда слушал. Слушал и молчал. Спорить – путь к бо`льшим страданиям. Все его естество желало кричать громче хора голосов братьев и отца, но его реальностью оставались плотно сжатые губы и поникшая голова. У него такие же рыжие волосы, бледная кожа и светлые глаза, однако характерами она разительно отличались. Только ему солнце подарило россыпь веснушек, чтобы никто не путал его с другими Ридами.
Палка, которой Грегори изучал местную живность, выпала из его рук и стукнулась о камень. Он распахнул глаза, понимая, что наступила ночь. Сегодня звезд не видно из-за навеса облаков. Обычно на берегу их больше, чем в городе. Грегори знал – вещи, сокрытые от глаз, не перестают существовать. С такой верой и надеждой он относился и к порядочности своей семьи.
Ветер сегодня решил всех разогнать, поэтому Грегори направился домой, скрестив руки на груди и вжав голову в плечи. Идти недалеко. Каких-то пять минут, и он вновь окажется дома. Песок набился в ботинки, в уши надуло, рубашка отсырела от долгой прогулки. Еще не хватало нарваться на каких-нибудь ночных диких животных.
Показавшийся вдали дом с одним горящим окном не вызвал в нем радостных чувств. Грегори превратился в мотылька, что летел на тусклый свет керосиновой лампы. Разница между ними незначительна: оба, вероятно, обожгут крылья.
На мгновение он остановился. При виде дома – на три комнаты, с тонкой полосой дыма из трубы, разрушенным каменным крыльцом и пошарпанными оконными рамами – Грегори вдруг почувствовал с ним солидарность. Керосиновая лампа – что его душа. Не светит ярко, но не гаснет. Он знал, даже такое слабое пламя способно изменить многое.
– Грегори?
Его позвали – так ему показалось. Ибо скрип двери мог заглушить и оклик, и его мысли. Днем все было нормально.
В комнате, которая служила и столовой, и кухней, сидела матушка. В тусклом свете лампы разглядеть ее было практически невозможно, весь ее силуэт дышал магией и тайной. Матушка любила платья с пышными юбками – они напоминали ей о годах, когда она еще значилась одной из дочерей уважаемого, но беднейшего арендатора. Мнимые аристократы, задиравшие носы к небесам. Карманы их, увы, обычно пустовали, а слава от заслуг делилась между отцами, братьями, кузенами и всеми, кто не стеснялся бахвалиться одной лишь фамилией. Матушка не была такой. Длинные светлые волосы она всегда собирала в косу, лавандовые духи – то без чего она не появлялась на людях. Она сидела с ровной осанкой, смиренно клала руки на колени, редко смотрела собеседнику в глаза и постоянно улыбалась. Грегори всегда поражало, как, не меняя выражения лица, она демонстрирует разные эмоции. Ему хотелось быть похожим на маму. К счастью, она была только за.
– Не бойся, Грегори, отец и братья уехали по делам. – Нежный голос немного в нос позволил ему расслабиться. Значит, дома никого, кроме них. – Садись за стол. Ты голоден?
Он лишь покачал головой и уселся на стул.
– Матушка, мы скоро опять переезжаем?
– Скорее всего, Грегори… – не стала обнадеживать его она.
Он знал, что ничего не длится вечно: рано или поздно «дела» отца вновь усадят их в телегу и погонят по всей Америке. И вновь будут пустыни, поймы рек, города, деревни, долины, леса – все то, что осточертело Грегори. Захватывающие пейзажи лишь раздражали и вызывали отвращение. Красота, которой наслаждались другие, стала для него омерзительна. Он только-только привык к океану, а океан привык к нему. Возможно, его первый настоящий друг. Оставалось надеяться, что они пойдут вдоль восточного побережья и с ним не придется расставаться надолго.
Грегори оперся спиной на спинку стула и расслабил плечи. Матушка молчала, пребывая в своих невеселых мыслях. А он вновь не знал, что ему делать. Пойти спать до возвращения отца нельзя, вдруг придется спешно собираться в ночи, а Грегори не любил суматоху. Да и братья могли намять бока за очередной побег.
– Матушка, почему мы не можем быть как все? – тихо спросил Грегори. Ее взгляд с керосиновой лампы обратился к нему. Улыбка, легкая, до боли знакомая, расцвела в тусклом пламени. Грегори потерял надежду услышать правду. – Мы постоянно переезжаем с места на место. Нам постоянно не рады, спустя пару недель с нами никто не здоровается. Почему? Почему из города в город одно и то же?
– Потому что ничего не меняется. И люди, которые прибывают в город, и те, которые там живут. Если ты поступаешь одинаково из раза в раз, то и реакция на твои поступки не меняется, – мягко сказала она и посмотрела в окно. Там тьма. Как и дома. – Мне нравится морской воздух, Грегори. Он не так сушит кожу рук, дышится легче, чем в городах… Не хочу в пустыню.
– И мне тоже нравится океан…
Грегори опустил взгляд. Пара тарелок, столовых приборов, кусок хлеба и карты. Отца нельзя было назвать заядлым игроком, но дважды им выбивали окна за долги. Нет ничего плохого в карточных играх, все дело в отвратительных игроках. Колтону едва исполнилось десять, а он уже неплохо в этом разбирался, хотя его еще не звали за стол к взрослым. Смотреть разрешали. Скорее всего, сегодня отец опять проиграл. Грегори надеялся, что все разойдутся полюбовно и новых проблем не возникнет. Однако скрипящая дверь, качающийся стул и печальное лицо матушки призывали не обманываться. Их спокойное время в очередной раз ушло. Его ускользающие мгновения закончатся с прибытием отца и всем знакомой фразой «собирайте вещи».
Грегори знал, что отец ведет себя непорядочно. По крайне мере, не так, как учила Грегори матушка. Он подслушивал разговоры и отца, и братьев, которые никогда не посвящали его в свои дела. Словно приведение, он мог подслушивать, хоть стоя в паре шагов от них. Отец хотел разбогатеть. Как и все, наверное. Раз за разом он говорил матушке, что обещал ее отцу дать ей все самое лучшее. Она же просила не денег, а немного покоя. А связи с контрабандистами, спекулянтами, бандитами вряд ли могли обещать какую-то стабильность. Быстрый заработок и тюрьму – да. По этой причине они частенько путешествовали по восточному побережью. Последний раз им пришлось бежать из Вирджинии из-за проблем с законом. Отец тогда всю дорогу клялся, что никогда не будет связываться с перепродажей хлопка.
– Не переживай, мой дорогой Грегори, рано или поздно мы все найдем свое место. Когда ты подрастешь, сможешь выбрать, как и где жить. – Она говорила так тихо, что ему приходилось прислушиваться. – Я вижу… Ты другой. Ты не похож на братьев. Тебе не хочется куда-то ехать, всюду искать выгоды. Я вчера смотрела, как ты любовался закатом и океаном. Не думаю, что твои братья хотя бы знают его название.
– Нужно иметь сердце размером с океан, чтобы вместить любовь к нему…
На шепот Грегори матушка распахнула глаза. Она ведь и сама это говорила. Да, они с Грегори были похожи, но, к сожалению, не могли перечить остальной семье. Все решал отец. Братья разделяли его интересы. Грегори и матушка были невольниками чужого выбора и желаний. Даже сейчас, когда все стало налаживаться, не обошлось без очередного провала в картах и пари. Азарт и жажда наживы гнали отца хлыстом навстречу беде. Жаль, он не мог отправиться к ней один.
Матушка встала со стула и подошла к Грегори. Он поднял глаза.
– Ты такой красивый и умный у меня. – Она заправила одну из его прядей за ухо. – Твои волосы… Веснушки и такие честные, добрые глаза. Грегори, мой милый, Грегори, прошу тебя, стань счастливым. Я… Понимаю, у нас с тобой долгий путь к той самой жизни, но мы должны постараться.
– Матушка…
– Пообещай мне найти то место, что сможешь назвать домом. – Она взяла его за щеки и слегка потрепала, улыбаясь уже счастливо. – И не позволишь никому отнять его у тебя. Не отдавай то, что даст тебе покой…
– Хорошо матушка…
А потом вернулся отец. Побитый и мокрый. Братья тоже не горели желанием драться и ругаться. Их неплохо поколотили. Ночь, долги и страх погнали их из Бостона уже на рассвете.
Грегори прощался с Атлантическим океаном: смотрел ему вслед так долго, как мог. Порывался выпрыгнуть из телеги и бежать, пока опять не почувствует горячий песок под ногами, пока не услышит крики птиц и шум волн. Ужасно то, что, сделай он так, всем было бы плевать. Лишь матушка внимательно следила за ним, понимая его печаль и отчаяние. А он не мог оставить ее одну. Так штат Массачусетс запомнился Грегори. Волей к борьбе, тоской по неосуществимому, тусклой керосиновой лампой, шепотом раскаяния и просьбой матушки.