Габино Иглесиас – Домой приведет тебя дьявол (страница 18)

Толстяк немного наклонился и перехватил ноги парнишки, а Соня тем временем надавила на рукояти болтореза, которые сблизились, но не до конца. Губки почти сомкнулись на пальце, вонзились в кожу.

Соня вздохнула, перехватила рукояти, и надавила на верхнюю. Губки сошлись еще больше.

Потом раздался громкий хруст, губки врезались в кожу мальчика и сошлись полностью.

Палец упал на лоскут материи, а за ним полилась струйка крови.

Желчь подступила к моему горлу.

Соня убрала болторез от ног мальчика.

Одно мгновение на месте отрезанного пальца оставался тонкий кружочек кости и хрящей, но тут же на этом месте расцвела кровь, окрасила все, новая рана обильно истекала кровью.

И в этот момент парнишка прореагировал.

Его глаза стали такими большими, что, казалось, сейчас вылезут из глазниц. На шее и висках проступили вены. Его усохшие руки напряглись, дернулись, начали вспархивать отчаянными, короткими движениями раненой птицы, смотрящей в рот хищника.

Наконец паренек открыл рот, и из его горла вырвался звук, похожий на тянущееся «н», но до вопля ему было далеко. Он еще немного подергал конечностями, словно пытаясь разморозить себя, развернуть тело, чтобы побороть боль.

Я заглянул в его рот. Зубов в нем не было. Его язык был покрытым шрамами комком, подергивающимся между деснами. Я отвернулся, посмотрел на кресты на стенах, Освальдито тем временем продолжал держать ноги мальчика, кровь капала на лоскут аритмичной песней боли.

Соня закончила протирать болторез той же самой спиртовой салфеткой, которой она протирала руки, потом бросила его на спортивную сумку. Потом взяла новую пачку салфеток, разорвала упаковку и приложила прямоугольник салфетки-дезинфектанта к ране. Парнишка продолжал издавать сдавленный звук. Слезы наполняли его глаза, скатывались по его лицу в мокроту слюны на подушке. Я подумал о других отсутствующих пальцах – на руках, о шрамах, о плоти, казавшейся выскобленной на вид. Соня и Освальдито были монстрами. Настоящими монстрами. Меня пробрал холод – та разновидность холода, которую чувствуешь, когда тебе по-настоящему страшно.

Соня несколько секунд держала салфетку на ране, потом взяла «Куик Клот» и приложила к ране. Она поручила Освальдито держать эту губку, пока не остановится кровь.

– Ojalá que deje de sangrar con esto[128], – сказала она. – No quiero tener que quemarlo otra vez[129].

Quemarlo. Прижигать его. Otra vez. Еще раз. Прижигать – это останавливать кровотечение. Прижигать – после того как ты без анестезии отрубила кусок его плоти. Прижигать его.

Парнишка продолжал дергаться всем телом и стонать. Его движения немного замедлились, но звук не изменялся. Он стоял у меня в ушах, и, несмотря на жару, я всем телом ощущал холод.

Пока Освальдито держал губку на ране, Соня оторвала несколько полосок медицинской клейкой ленты и наложила на ногу паренька, чтобы удерживать на месте «Куик Клот».

– Listo, corazо́n[130], – сказала Соня, похлопав мальчика по ноге. – Ahorita te doy algo para el dolor[131].

Потом она посмотрела на нас. Выражение ужаса на моем лице, вероятно, бросалось в глаза.

– Мы очистим ранку и через полчаса наложим мазь с антибиотиком, когда будем уверены, что кровотечение остановлено.

С этими словами она повернулась к стене и принялась молиться.

– Dios te salve, María, llena eres de gracia, El Señor es contigo. Bendita tú eres entre todas las mujeres, y bendito es el fruto de tu vientre, Jesús. Santa María, Madre de Dios, ruega por nosotros, pecadores, ahora y en la hora de nuestra muerte. Amе́n[132].

Звук ее голоса и сдавленные хрипы из горла паренька смешивались в какое-то нечестивое пение. Соня глубоко вздохнула и начала снова, на сей раз громче:

– Dios te salve, María, llena eres de gracia, El Señor es contigo. Bendita tú eres entre todas las mujeres, y bendito es el fruto de tu vientre, Jesús. Santa María, Madre de Dios, ruega por nosotros, pecadores, ahora y en la hora de nuestra muerte. Amе́n.

Когда Соня принялась читать молитву в третий раз, к ее словам присоединился новый звук. Поначалу я думал, что этот звук производят насекомые. Тысячи крохотных ножек на дереве или тысячи крылышек, ударяющих одно о другое. Когда этот звук стал громче, я понял, что это ни то и ни другое. Этот звук исходил от крестов.

Они дребезжали на стенах.

Соня продолжала читать одну и ту же молитву, теперь она звучала, как монотонное покаяние, всего лишь шепот под звук, издаваемый крестами, которые ударялись о стену, скреблись о нее.

Dios te salve, María, llena eres de gracia, El Señor es contigo. Bendita tú eres entre todas las mujeres, y bendito es el fruto de tu vientre, Jesús. Santa María, Madre de Dios, ruega por nosotros, pecadores, ahora y en la hora de nuestra muerte. Amе́n.

В мире два вида верующих. Первый – это истинно верующие. Бог во все времена присутствует в их жизни, и они стараются жить в рамках законов той религии, к которой принадлежат. Какое-то время таким верующим был я, человек, с детства отданный в воображаемые руки божества-защитника. В последнее время я все больше скатывался во вторую категорию верующих, которые описываются словами «О, черт побери!». Эти люди обращаются к своему богу, только когда припрет. Тогда они начинают ему молиться и давать обещания.

Дребезжание крестов заставило меня сделать именно это: я закрыл глаза и попросил La Virgencita вывести меня живым из этого дома зла, как можно дальше от Сони и ее гребаных болторезов. Тот факт, что Соня молилась той же Деве, что и я, не ускользал от моего внимания, но в моей голове они не могли быть одной и той же Девой. Какая сострадательная дева осчастливливает благодатью тех, кто проводит жизнь, отрезая куски тела у беспомощного ребенка?

Соня закончила свои молитвы, и как только замолчала, перестали дребезжать и кресты на стенах. Стенания парнишки удлинились, но их звуки стали менее громкими. Соня вернулась к кровати. Рана была перевязана, а потому она сказала Освальдито, чтобы он опустил ноги парнишки. Я решил, что он держал их так долго, чтобы кровотечение было контролируемым. Пока он опускал ноги паренька, она остановилась у маленького стола рядом со стулом и открыла ящик под тем, в который толстяк положил конверт с деньгами. Еще через мгновение Соня повернулась к нам с белым платком в руке. Она поднесла его к своему лбу и закрыла глаза.

– Padre celestial, Dios todopoderoso, Señor absoluto de los cielos, te ruego que este pedazo de tu santito proteja a estos hombres en cualquier cosa en la que tu sagrada protecciо́n sea necesaria. En tus manos lo dejo todo, Dios bendito[133].

Закончив молитву, Соня подошла к стене и стала обходить комнату, неся платок вплотную к крестам, чуть задевая их. Закончив, она вернулась на место у кровати и через платок ухватила отделенный палец, который потом завернула в этот белый лоскут ткани. Она перекрестилась свертком, прошептала что-то, поцеловала его, задержала у своих губ на несколько секунд, а потом передала Хуанке.

– Не знаю, что на уме у Васкеса, mijo, но ты доставишь ему серьезную силу. Что бы ни было у него на уме, если ты в этом участвуешь, побереги себя. Cuídate mucho[134]. Ты же знаешь, никаких гарантий быть не может, когда имеешь дело con El Milagrito, ¿entendido[135]?

Хуанка несколько раз поднял и опустил руку, держащую палец в платочке.

– Con esto no vamos a tener ningún contratiempo, Sonia. Mil gracias por tu ayuda. Te prometo que tendrе́ cuidado[136].

Соня посмотрела на него, прищурив глаза. Потом переместила свой взгляд на меня. Что-то в них блестело с невероятной яркостью в этой темной комнате. За ней парнишка испускал какие-то новые звуки – что-то среднее между стоном и спертым дыханием.

– Была рада. А теперь убирайтесь на хер из моего дома, чтобы я могла заняться mi niño hermoso[137]. Сегодня нужно будет еще молиться с особым усердием. Мы не можем допустить еще одной инфекции. Освальдито, проводи их.

Освальдито отошел от кровати, и мы повторили наш маленький балет, пропуская толстяка вперед. Когда мы вышли из комнаты, я посмотрел на El Milagrito – это маленькое чудо – в последний раз. Теперь я мог прочесть каждый отсутствующий кусочек, каждый шершавый шрам. Как долго он уже страдает в руках этих людей? Сколько денег они заработали, нарезая его на куски! Беда с человечеством состоит в том, что оно всегда хуже, чем самое плохое, что ты можешь вообразить. Мы – самое дно, злобные существа, копающиеся в грязи, которую сами и создали, наши глаза смотрят в отравленное небо, населенное нами призраками, чтобы помогали нам уснуть ночью, чтобы позволили нам называть причины, по которым мы делаем то, что делаем. Я тут же понял, что мое безмолвное невмешательство в то, что происходило в этой маленькой темной комнате, будет преследовать меня.

Никто из нас не храбр в той степени, в какой мы про себя думаем.

Освальдито открыл входную дверь. Хуанка остановился рядом с ним и спросил:

– Ты новенький? Что случилось с твоим предшественником?

Толстяк не ответил.

– Какого черта, чувак? Тебе откусили язык?

Освальдито открыл рот. Внутри я увидел короткий розовый обрубок языка близ самого горла. Язык у него был отрезан.

– No mames… – со сдавленным смешком сказал Хуанка. – Estos huevones están todos locos[138], – добавил он, выходя. Освальдито посмотрел на меня. Его глаза были похожи на глазные бусинки таксидермиста. Он переместил руку с «узи» и коротким стволом почесал себе яйца. Я поспешил за Хуанкой.