Габино Иглесиас – Домой приведет тебя дьявол (страница 17)
La Pasiо́n De Cristo
INRI
Jesús Es El Redentor
Santa Muerte, Protе́geme
Miserere Mei, Deus
Bendito Es El Fruto De Vientre, Jesús
Cristo Salva
Bless Us, Father
е́l Muriо́ Por Nosotros
Bendita Sea Su Sangre[116]
Такой уровень любви невозможно было назвать здоровым.
Единственное окно в комнате было закрыто черным пластиком, а единственная лампа в комнате свисала с потолка, излучая слабый желтоватый свет. Я смог разглядеть, что в середине комнаты стоит кровать, на ней лежал тощий парнишка, судя по всему, спал. Рядом с кроватью массивный смуглокожий человек сидел на стуле за столом, уставленным различными пузырьками с таблетками и чем-то похожим на мази. Парнишка лежал на правом боку, лицом к нам, с закрытыми глазами. Кроме подгузника, на его теле ничего не было.
Мои глаза все еще привыкали к полумраку, но я видел, что кости парнишки выглядят так, словно пытаются вырваться из тюрьмы тонкой кожи. У парня был огромный лоб и путаные черные волосы, торчащие в разные стороны. Он открыл глаза, пока я смотрел на него, но никак не прореагировал на наше присутствие. Из уголка его рта вытекла слюна на уже и без того пропитанную влагой подушку. Руки и ноги у него были согнуты, словно он замерз в состоянии приступа, который скрючил его тело в судороге.
Вокруг меня летала мошка, ее непрекращающееся жужжание било меня по мозгам в затылке, пока мои глаза приспосабливались к полумраку. Я посмотрел на согнутые руки парнишки – он прижимал их к груди. На обеих руках отсутствовали некоторые пальцы или части их. То же самое и с пальцами ног. Верхняя половина его уха, если бы оставалась на месте, то была бы видима. Рваная шрамовая ткань торчала из-под волос, как светлый горный хребет, появившийся над водами океана. Мне в голову пришли сотни фильмов, в которых кто-то из персонажей оголялся, чтобы показать последствия какой-нибудь ужасной пытки. То, что я видел сейчас перед собой, напоминало кадры тех фильмов, вот только в кино это было сплошное притворство. А здесь я видел глубокие шрамы на руках, ногах, на торсе, словно кто-то пытался вырезать кусочки его мяса или наносил декоративную резьбу на его тело с помощью скальпеля. Одни шрамы были белыми, их призрачная белизна выдавала их возраст, а другие были сердитыми, свежерозовыми, что говорило о недавней боли и пролитой крови.
Мне нужно было срочно выйти отсюда к чертовой матери.
Человек, сидевший рядом с кроватью, являл собой гору смуглой плоти в таком количестве, что я не видел стула, на котором он сидел. Но я, по крайней мере, допускал, что стул под ним есть. Я видел только его массивные формы, расположившиеся в этом углу. Ноги его при этом были согнуты, что исключало все сомнения: на чем-то он непременно сидел. Глаза у него были осоловевшие, а под ними – заплатки более темной кожи. На нем были джинсы, белая бейсболка, черная футболка, такая большая, что из нее вполне можно было сделать тент на двоих. А оставшегося материала вполне хватило бы, чтобы накрыть пол под тентом. На футболке было написано ERES UN PENDEJO[117], а ниже в кавычках по-английски: «ТЫ МОЙ ДРУГ». Я видел такие прежде в «Меркадо»[118] в Сан-Антонио. Руки крупного человека, как и у Хуанки, были покрыты татуировками, они лежали на его коленях, в правой он держал «узи»[119], как некоторые держат книгу или кладут руку на спящего кота. Его розоватый мизинец правой руки был украшен золотым кирпичиком с бриллиантами, а на шее висел громадный золотой крест на толстенной золотой цепочке. Что бы эти люди ни делали с измученным пареньком в этом ветхом доме, им явно требовалась серьезная охрана. Толстяк смотрел на нас мертвыми глазами и дышал, как раненое животное, испускающее наконец дух.
– ¿Tienes el dinero?[120] – спросила Соня, стоявшая в ногах кровати.
Хуанка сунул руку в правый передний карман его джинсов и вытащил оттуда сложенный белый конверт. Конверт был довольно толстый. Он протянул его Соне. Она схватила его, несколько мгновений оценивала его вес, потом бросила его толстяку. Конверт ударился о его выпирающий живот и соскользнул на несколько дюймов, перед тем как остановиться. Человек перебросил «узи» в левую руку, взял конверт и положил его на стоявший рядом столик. Никто денег не считал.
– Знаешь, мне не нравится Дон Васкес. Он и есть дьявол. Не приноси мне больше его денег. Мне не нравится, что он делает со своими людьми… или с этой ведьмой, что у него теперь. Он плохая новость, и тебе следует это знать. Люди, которых он приближает к себе, долго не живут. Ese hombre hace tratos con El Chamuco. Tiene un infierno negro donde debería tener el corazо́n[121]. Я делаю это только ради тебя. Espero que tengas eso muy claro[122].
– Я тебя понял, Соня. Esta es la última vez que te pido algo para Vázquez[123]. Даю слово. Te lo prometo[124].
Соня вздохнула. Вздох перешел в мокротный кашель, который еще сильнее согнул ее. Из ее груди доносились хрипы, как из старой машины, из которой водитель хочет выжать восемьдесят миль на шоссе, притом что багажник у него набит камнями.
Когда кашель стих, Соня прочистила горло и сказала:
– Osvaldito, tráeme las cosas[125].
Громадный мужик положил руки на колени и с кряхтением встал. Он был выше меня на добрый фут. Мы с Хуанкой посторонились, когда Освальдито, вобрав в себя свой громадный живот, протискивался мимо. Он подобрал плечи и нагнулся, чтобы пройти через дверь.
Соня подошла к изголовью кровати, чуть-чуть приподняла матрас и вытащила из-под него белый полиэтиленовый пакет, потом засунула в него руку и достала бело-голубой кусок ткани. Ткань эта напомнила мне лоскуты материи, какие кладут на пол богатые люди, чтобы их любимый щенок мог посрать в доме, а не бегать на улицу.
Соня действовала с быстротой и ловкостью, отвечавшими юности ее глаз, а не дряхлости тела. Она подошла к изножию кровати с лоскутом в левой руке, правой свела ноги парнишки вместе и подняла их. Его ноги двигались скорее как прутики, чем как человеческие конечности, и теперь я ясно увидел, что на левой ноге у него отсутствует мизинец и следующий за ним палец. А на правой его ноге остался только большой палец.
Соня снова залезла рукой в пакет и вытащила оттуда марлю и белый пакетик с синими буквами на нем, положила его на кровать. «Куик Клот». Средство, останавливающее кровотечение.
Толстяк вернулся, делая неспешные шаги. Дышал он так, словно пробежал десять миль по техасской жаре. Он подошел к Соне и вручил ей огромную спортивную сумку с безобразным цветочным рисунком, напомнившим мне обитый пластиком диван, который мы с мамой притащили с обочины дороги в те времена, когда жили в трейлер-парке в Хьюстоне. Этот треклятый диван не пролезал в дверь, и потому моя мать поставила его у боковины трейлера. Он быстро сгнил. Я часто кидал камни в крыс, которые поселились в нем.
Соня поставила сумку с цветочным рисунком на пол и залезла внутрь, на сей раз обеими руками, и вытащила изнутри что-то длинное и красное. Когда она выпрямилась, в руках у нее был болторез.
– Что тут за херня происходит? – этот вопрос сорвался с моего языка, прежде чем я понял, что говорю. У меня в голове не было ни одного сценария, в котором сочетание болторезов и медицинских принадлежностей может означать что-то хорошее, в особенности в маленькой темной комнате в обшарпанном доме с жирным ублюдком, который держит «узи» в громадных руках.
Хуанка положил руку на мое плечо.
– Расслабься, чувак. Мы всего лишь получаем то, что нужно Дону Васкесу. Это не займет много времени. Мы через секунду уберемся отсюда.
– Но…
Хуанка сжал мое плечо. Сильно сжал. Его глаза широко раскрылись, их белки выражали безмолвное остережение.
– Cálmate[126], – сказал он.
Он произнес это слово тремя отдельными слогами. Cál-ma-te. Это говорило о чем-то большем, чем призыв к спокойствию. Это было предупреждение, завернутое в обещание насилия.
Голос у меня в голове шептал: «Нет, черт, нет, черт, нет, черт», но я стоял как идиот, безмолвный свидетель разворачивающегося кошмара.
Соня кивнула, и Освальдито поднялся, прокряхтев еще раз, и подошел к кровати. Он ухватил парнишку за ноги, положил их себе на предплечье, прижал к своему животу, словно уложил в колыбельку. Он проделал все это, не выпуская «узи» из рук.
Соня вытащила проспиртованную салфетку и принялась протирать ею болторез, особенно усердно в конце черных режущих губок. Потом она положила болторез, протерла свои руки и стопу парнишки.
Глаза парнишки были пусты. Что-то хрустнуло у меня в груди. Он не шевелился, только его грудная клетка совершала ритмичные движения. Я позволил моим глазам снова пройтись по собранию шрамов на его теле, отметить отсутствующие части этого тела, попытался понять.
Соня ухватила третий палец на левой ноге парнишки (впрочем, палец на самом деле был первый, потому что два других отсутствовали), оттянула его. Потом взяла болторез, поднесла под ногу, затем засунула палец в металлический V-образный зев приспособления.
– Какого…
Освальдито посмотрел прямо на меня. Его глаза были темные пруды ненависти, его взгляд предупреждал: держи рот на замке. Ствол «узи» тоже смотрел на меня. И я снова проглотил слова.
– Agárrale bien las piernas, Osvaldito, que voy a hacer fuerza[127], – сказала Соня.