Вдыхаю дивный аромат – мир сделался моложе,
Благоуханнее, свежей: сегодня праздник, праздник!
Богатый обнял бедняка. Подумал я невольно:
Расчувствовался богатей – сегодня праздник, праздник!
Стою на берегу реки, воде внимаю шумной,
Она волнуется сильней: сегодня праздник, праздник!
И ветер праздничного дня мне тихо-тихо шепчет:
«Тревоги прежние развей: сегодня праздник, праздник!»
Сенной базар, или Новый Кисекбаш[21]
I
А давай-ка с Карахмета речь начнём!
Не помянут ли, как знать, и нас добром.
Не зайти ли нам напротив поглядеть
Цирк Никитина, где «конная комедь»?
Тут в Казани всех похвальных дел не счесть,
Но такого не бывало даже здесь.
Бог велит – вершится всё в урочный час.
Так Никитин балаган открыл у нас.
В славном цирке мусульманский есть борец,
Дюжий молодец, верзила и храбрец.
Он могуч, как сам Заркум или Салсал,
Он сметливее, чем сам Саит-Баттал[22].
На язык пришёл рассказ, пора дерзать,
Эх, уменья бы хватило рассказать!
Пусть приказчики дивятся, мясники,
Кожемяки, маслоделы, свечники…
На Сенной базар пришёл я как-то раз,
Тотчас тема для рассказа там нашлась.
Тот базар с утра шумит во все концы.
Всюду ловкие торговцы и купцы.
Кто торгует, кто толпится у лотков,
Всюду множество пройдох и простаков.
Тем базар и знаменит с начала дней:
Всяк печётся здесь о выгоде своей.
Вдруг, толкаясь, спотыкаясь – пыль столбом! –
Все к Углу гяуров бросились бегом.
Мусульмане, что ещё случилось тут?
На войну ли, на пожар ли все бегут?
Ну и я за всеми кинулся вдогон.
Глянул в сторону Московской – это сон?
Круглый камень посерёдке мостовой
Катит, схожий с человечьей головой.
Обгоняет эта невидаль, ай-яй,
Полным ходом разогнавшийся трамвай.
А зевакам всех сословий нет числа.
Встало диво у Безбожного угла[23].
Тела нет, а слёзы катятся рекой:
Видно, с плеч главу отсёк гяура меч,
Но язык ещё держать способен речь.
Борода благообразна и бела,
Всех слепя, лучи исходят от чела.
А башка о землю бьётся, нос в пыли.
Души скорбь переполняет: ну, дела,
Чьей же горькая головушка была?
Все заплакали при виде бедняка,
Каляпуши с плачем спрыгнули с лотка;
Шкур дублёных, что валялись под ногой,
«Ах, бедняга! Ах, бедняга!» – слышен вой.
Заливается гора мешков с мукой.
В голос нищенки ревут перед башкой.
Как не плакать, коль бессильны тут слова:
Это ведь единоверца голова!
Кисекбаша излияния горьки.
«Что случилось?» – вопрошают старики.
С горькой миной озирая белый свет, 
