Г.Н. Филь – Пустота (страница 1)

Г.Н. Филь

Пустота

Глава 1: Тишина

Я не спала, когда в семь тридцать в соседней комнате заорал будильник. Я лежала, прислушиваясь к каждому звуку. Слышала, как спросонья он выругался, как заскрипел диван. Потом – шаги на кухню, звук льющейся воды, тяжёлое дыхание. Он ходил по квартире, собирая вещи. Шаги замерли у нашей двери. Сердце остановилось. Но дверь не открылась. Через мгновение шаги удалились в прихожую. Послышался скрип кожаной куртки, щелчок замка, и резкий, сухой хлопок входной двери.

Он уехал. Хлопнул дверью и исчез. Как будто и не было этой ночи. Стёр себя ластиком из этого пространства, из моего тела, из воздуха, которым я дышала.

Я не встала сразу. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как бьётся моё сердце. Оно билось ровно, как метроном. Ни страха, ни паники – только огромная, бездонная пустота, на дне которой лежала одна простая мысль: «Он уехал». И всё.

Потом начала ворочаться Полина. Она потянулась и открыла глаза.

– Мам, а где дядя Сева?

– Уехал, – сказала я. Мой голос прозвучал спокойно, почти обыденно.

Она кивнула, не особо заинтересованная, потянулась за игрушкой. Мир ребёнка так прост: пришёл – ушёл. Её мир не треснул посередине.

Я встала. Мелкими шажками, прислушиваясь к саднящей боли глубоко внутри, дошла до кресла. Оделась: трусы, колготки, джинсы, футболка. Колготки пришлось натягивать осторожно – между ног всё ещё саднило, и я придержала их рукой в паху, боялась лишний раз задеть это место даже тканью. Но ткань скользнула по коже, и тело вздрогнуло от воспоминаний. Оно помнило всё. Каждый синяк, каждое растяжение, каждый разрыв. Помнило вес его ладоней, жёсткость его пальцев, форму и размер того, что он в меня вгонял. Тело помнило лучше, чем сознание. Сознание отставало, пыталось спрятаться в туман, но тело – нет. Оно было честным. Оно болело.

Первый день прошёл с Полиной – первое лекарство для меня. Полина, как всегда, тараторила. Потом она попросила полежать вместе. Мы легли на мою кровать, и она прижалась ко мне, обняла за шею, как делала, когда была совсем маленькой. Я обняла её в ответ, прижала к себе, вдыхая запах её волос, чувствуя тепло её маленького, целого тела. Я не плакала. Я просто лежала и смотрела на стену, чувствуя, как её дыхание выравнивается и она засыпает. Её тело было единственной точкой опоры, единственным твёрдым берегом, который не давал мне уплыть в тот холодный океан, что начинался прямо под кожей.

Потом мы сходили в кафе. Не в то, где мы обычно ели пиццу, а в маленькое, рядом с домом, с бежевыми занавесками на окнах. Я заказала Поле куриного супа с гренками, а себе – чёрный кофе. Официантка, худая девушка с хвостиком, улыбнулась Полине, поставила перед ней тарелку и спросила, не хочет ли та мороженого после супа. Полина закивала. Я смотрела, как она аккуратно ест, как смеётся над чем-то по телевизору, висящему под потолком и одновременно что-то быстро мне рассказывает. Я кивала, улыбалась, отвечала. Со стороны это, наверное, выглядело нормально. Просто уставшая мама с дочкой. В зале было несколько человек. За соседним столиком пожилая пара неторопливо пила чай, да у окна парень в наушниках гипнотизировал экран ноутбука. Из глубины зала доносилось приглушённое звяканье посуды и шипение кофемашины. Я собрала рассыпанные Полей крошки со стола, тщательно сметая их в ладонь, и этот мелкий, бессмысленный ритуал уборки успокаивал. Никто не видел, что внутри меня всё – как после бомбёжки. Никто не видел следов на коже под одеждой. Или видел…

Вечером мы смотрели телевизор. Какой-то старый мультик. Потом Битву экстрасенсов, а я лежала, обняв её, и думала. Не о нём… Думала о завтрашнем дне.

Он наступил. Полина с утра уехала на сборы по фигурному катанию. Она будет там целый день. Десять дней. Я осталась одна. В пустой квартире, где каждый предмет, каждый уголок теперь был свидетелем. Диван, где он спал. Ковёр в гостиной. Стена на кухне. Дверь в ванную.

Тишина оказалась громче любого шума. Она звенела в ушах, давила на виски. Мысли, которые я гнала прочь, обрушились на меня стеной. Они крутились, как стая хищных птиц, выклёвывая куски меня изнутри.

Я села на пол в гостиной, на то самое место на ковре, и закрыла глаза. И картина всплыла перед веками с пугающей чёткостью.

Его тело. Его живот, покрытый тёмными жёсткими волосами. Ниже… Член. Он стоял, глядя на меня, держа его в руке. Мой взгляд скользил по нему, фиксируя всё. Я видела каждую подробность, которую мозг в состоянии шока зафиксировал как улику, которая теперь навсегда врезалась в память как орудие преступления.

Я помнила звук. Не его голос – а звуки его тела. Хриплое, учащённое дыхание. Приглушённый хлюпающий звук, когда он двигался во мне. Сухой шорох его джинсов о мою кожу. И тот последний, сдавленный хрип, когда он кончал мне в горло – звук, идущий из самой глубины его груди.

Моя голова в ту ночь существовала отдельно. Она висела над происходящим, как холодный, бесстрастный наблюдатель, и фиксировала мысли. «Вот сейчас он войдёт. Будет больно». «Не кричи. Полина услышит». «Какая гадость. Какая полная, окончательная гадость». «Я это заслужила. Тем, что сделала тогда. С Димой». «Как же больно». И там же, самая страшная, предательская мысль, промелькнувшая в самый неподходящий момент: «А Дима бы… если бы это был он… было бы так же больно?».

Я заслужила эту боль. Тем, что подумала сейчас. Тем, что сделала тогда. С Димой. Это была измена. Измена самой себе.

Глава 2: Рана

На третий день, сегодня утром, когда Полина снова ушла, я поняла, что больше не могу держать это в себе. Мозг вот-вот лопнет от этой киноплёнки, которая непрерывно крутится внутри. Уши гудели от записанных в него звуков. Тело ныло, требуя какого-то разрешения. Я машинально потрогала низ живота.

На столе, там, где я обычно завтракала с Полиной, лежала книга. Та самая. В тёмно-синей обложке. Подарок Димы. Я провела пальцем по корешку и отдёрнула руку, как от горячего. Не сейчас. Сначала – другое.

Я взяла пачку бумаги, обычной офисной, и чёрную гелевую ручку. Села за кухонный стол. И решила написать. Всё. С самого начала. Я себе врать не буду. Ни на йоту. Никаких «мне было плохо», «я не понимала». Буду писать как есть. Жёстко. Правдиво. Без прикрас и без самооправдания. А потом сожгу всё. Всё должно превратиться в пепел и улететь… А вместе с ним, может быть, улетит и часть этого ужаса, который сидит во мне.

Я начала писать. С самого начала. С того дня, когда Дмитрий появился в моей жизни.

Он был старше меня – намного, лет на двадцать. Сначала он был просто другом. Тихая, твёрдая забота, от которой я отвыкла. Он слушал. Действительно слушал – не перебивая, не переоценивая, не советуя, как жить. Ни разу не сказал: «Успокойся», когда я плакала в трубку. Просто молчал и ждал, пока я выговорюсь. Просто был рядом. Друг-мужчина слушает иначе. Поддерживает иначе. Весомее. Я привыкла к этому – к его субботам, к подаркам для Полины, к его готовности сорваться посреди ночи, если я скажу: «Мне плохо». Я знала: стоит позвонить – и он скажет: «Еду». И это знание грело меня больше, чем любые слова.

Я не думала о будущем. Он говорил о любви, а я кивала и думала: «Ну любит. И хорошо. Мне же от этого не больно». Для Полины он был своим, она не называла его дядей Димой, для неё он не был маминым другом. Он был для неё Дмитрием и на «ты»; у них были свои какие-то секреты, шутки. Дмитрий уже принял тот факт, что мы не сможем быть вместе. И он нашёл другой выход. Он создал семью в своём сердце, без моих обязательств. Единственное условие, которое он поставил, – немедленно сказать, если у меня появится другой мужчина. И я бы сдержала слово, хотя понимала, что ему от этой новости будет больно. Но лучше сказать правду, чем лгать тому, кто так ко мне относится.

Наступил декабрь. Он предложил встретить Новый год вместе. Соорудить красивый стол, покататься по новогоднему, яркому ночному городу, поиграть в снежки во дворе, плед, термос… всё продумал. Для него мы были семьёй. Для него это было естественно. Как будто так и должно быть. Для меня… ну, предложение как предложение. Почему нет. Я была не против, но сказала:

– Давай ещё с Полиной поговорю.

Конечно, для него слово Полины было законом.

А за две недели до Нового года пришло сообщение от Севы. С войны. «С 31 на 1 буду в городе. На одну ночь. Заскочу». И всё. Просто так.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Сева – друг юности. Ничего между нами не было. Но он там, на краю. В любой день может не написать больше никогда. А я ему откажу? Скажу: «Извини, у меня личная жизнь»? Это же чёрство. Я бы себя потом презирала. Я должна его просто повидать. Дима поймёт. Он же разумный. Ну, подумаешь, одна ночь. Старый друг. Проведаю – и всё. Дима даже не узнает. А если и узнает – что такого? Я же не изменяю ему. Мы просто друзья.

Внутренний голос, тонкий и противный, пискнул: «Врёшь. Ты сама знаешь, что это неправильно. Не поступок – а то, как ты это делаешь.». Я заставила его замолчать.

Я набрала Диме и солгала. Сказала, что Полина хочет встретить Новый год по-девичьи, вдвоём со мной. Спряталась за дочь. Слова вышли легко, но во рту остался привкус лжи. И когда он сказал: «Хорошо, Лен. Как скажешь»… я сначала ничего не поняла. Обрадовалась, подумала: ну вот, перенесли дату, да и ладно. Тон его был ровный, обычный. Но чем дольше я обдумывала этот разговор, тем сильнее во мне шевелилось холодное, тяжёлое понимание. Я не просто отменила встречу. Своей ложью я провела чёткую границу: «Ты – не семья. Ты – посторонний. В нашем новогоднем кругу тебе нет места». И самое страшное было то, что он это сразу понял, с первого моего слова. Он принял правила моей игры. И теперь я боялась нашей встречи. Боялась, что он спросит не «почему», а зачем мне понадобилось устраивать этот спектакль. Чтобы защититься от этого вопроса, от его понимающего взгляда, я стала между нами возводить стену.