Г. Аддингтон Брюс – Загадка личности (страница 7)
Ради справедливости по отношению к психологам стоит сказать, что если бы экстремисты, последовав примеру Майерса, не довели эту гипотезу до неоправданных крайностей, они, возможно, уже давно пошли бы навстречу сторонникам подсознательного. Так, недавнее высказывание на эту тему писателя ортодоксальной школы примечательно не только как малодушная оборона последнего рубежа позиции, несостоятельной уже сегодня; оно также ясно указывает на тот страх, который побуждал защитников оттягивать капитуляцию. «Сама широта теории подсознательного "Я", — пишет профессор Джастроу, — делает ее восприимчивой к широкому спектру соображений (многие из которых подкрепляются сомнительными данными и натянутыми интерпретациями) и делает ее подверженной слиянию с "оккультными" концепциями всех оттенков и степеней экстравагантности»15[1]. Тем не менее, сам профессор Джастроу вынужден признать, что, если исключить сверхъестественный подтекст этой теории, она тесно согласуется с его собственными взглядами. Мы находим у него следующие слова:
«Уместно указать, что по своей внутренней ценности и в значительной мере по взаимным отношениям, приписываемым различным группам феноменов, оба эти взгляда имеют общие интересы и даже общие акценты. И тот, и другой находят в ментальной организации (хотя и каждый по-своему) место для таких способов достижения результата или участия в нем, которые по большей части не относятся к сфере полного сознания: оба взгляда признают дезорганизацию, вызываемую психическими расстройствами, и значимость вариаций в умственной одаренности, хотя и не слишком сходятся в их интерпретации. Ибо один из взглядов всегда сторонится сверхъестественного подтекста другого и рассматривает все достижения разума не как результат освобождения от сковывающих ограничений, а как плод благоприятного развития высочайших природных потенциалов»16[1].
Капитуляция психологов не заставит себя долго ждать, а вместе с их капитуляцией должно прийти значительное расширение наших знаний о природе и способностях человеческой личности. К счастью, за открытием подсознательных сил человека уже последовали практические результаты самого высокого порядка. Чтобы убедиться в этом, необходимо на мгновение прервать наше рассмотрение трудов Общества психических исследований и, пересекши Ла-Манш, вновь ступить на землю, где Месмер снискал себе славу и богатство.
ГЛАВА III. «Пионеры Франции в Новом Свете»
Францию по праву можно назвать колыбелью научного изучения личности. Именно там, как мы помним, Месмер впервые привлек внимание широкой публики к феноменам гипнотизма и тем самым породил сомнения в правильности привычного взгляда на природу человеческого «Я». Именно там Бертран разглядел великий факт внушения, лежащий в основе и оживляющий все гипнотические проявления; и если благодаря исследованиям Эсдейла, Эллиотсона и Брейда Англия на время перехватила лидерство в этой области, то со времен Брейда Франция вернула себе и продолжает удерживать первенство. Безусловно, с теоретической и философской точек зрения Англия сегодня занимает уникальное положение благодаря трудам Сиджвика, Майерса, Гёрнея и их соратников по Обществу психических исследований. Но что касается практичности, применения новых знаний в целях, приносящих непосредственную пользу человечеству, ни одна страна не добилась столь многого, как Франция. Следовательно, поскольку любой обзор этой темы был бы неполным без разъяснения как абстрактных, так и конкретных достижений, не просто желательно, но и необходимо рассмотреть работу тех, кого с особым правом можно назвать французскими пионерами в «новом свете».
И в самом деле, законным наследником мантии Брейда стал француз. Это был доктор Огюст Амбруаз Льебо, ныне всемирно известный как основоположник психотерапии, или науки об исцелении посредством внушения. Льебо, родившийся в 1823 году, начал эпизодически изучать месмеризм еще в 1848 году. Но лишь в 1860-м, в год смерти Брейда, он приступил к систематическим исследованиям с целью выяснить его эффективность как дополнения к медицине. Будучи бедным сельским врачом, вечно вынужденным сводить концы с концами, он без колебаний шел на огромные жертвы ради достижения своей цели. Своей прижимистой крестьянской клиентуре он заявил: «Если вы хотите, чтобы вас лечили лекарствами по старинке, я буду вас так лечить, но вам придется оплачивать мои услуги; если же вы позволите мне лечить вас с помощью месмеризма, я буду делать это совершенно бесплатно». Таким образом он привлек множество пациентов, страдающих самыми разнообразными недугами, и достигнутые им исцеления принесли ему славу по всей округе. Вскоре он перебрался в город Нанси, где полностью построил свою практику на месмеризме — или гипнотизме, если использовать термин, который тогда получал всеобщее распространение, — и посвятил себя облегчению страданий бедняков.
С его точки зрения, как и с точки зрения той «школы», которую он впоследствии возглавил, наведение гипноза и все феномены гипнотизма обусловлены исключительно внушением, а сам гипнотический транс по своей природе сродни сну. Эти взгляды он изложил в книге, опубликованной в 1866 году, однако она привлекла столь мало внимания, что, как говорят, был продан всего один экземпляр. Время для широкого признания чудес гипнотизма еще не пришло, и если крестьяне, избавившись от своих недугов, благословляли его как «доброго отца Льебо», то коллеги-медики считали его фанатиком, если не сумасшедшим.
Фактически широкое признание заслуг Льебо пришло лишь в 1882 году, когда появилось сообщение о том, что он излечил случай ишиаса, длившийся шесть лет. Случилось так, что этот пациент лечился у знаменитого доктора Ипполита Бернгейма из Медицинского колледжа Нанси, и последний, желая познакомиться с человеком, преуспевшим там, где он сам потерпел неудачу, нанес визит в клинику Льебо. Он пришел туда скептиком, но увиденное потрясло его скептицизм до основания. Небольшая приемная была переполнена пациентами, жертвами всевозможных хворей, однако на удивление полными надежд и жизнерадостными, болтающими друг с другом с таким оживлением, какого не встретишь в мрачных залах ожидания ортодоксальных врачей. Во внутренней комнате Льебо, человек невзрачной внешности, но с лицом, излучающим доброту и силу, гипнотизировал каждого по очереди, причем с поразительной быстротой. Редко когда между приходом и уходом пациента проходило больше десяти минут. «Садитесь, ни о чем не думайте, абсолютно ни о чем. Смотрите на меня. Вот, вы уже засыпаете, ваши веки тяжелеют, вы не можете их открыть. Нет, пытаться бесполезно. Мой голос кажется вам далеким. Вы спите, спите, спите. Так спите же, мой друг». Так, с некоторыми вариациями, звучала его формула. Порой ему было достаточно произнести одно слово: «Спите!» — и пациент погружался в транс. Затем следовали лечебные внушения, внедряющие в сознание спящего мысль о том, что болевые симптомы ослабнут и в конечном итоге исчезнут, что он избавится от бессонницы, будет наслаждаться хорошим пищеварением и так далее.
«Но неужели вы хотите сказать, — воскликнул Бернгейм, наблюдая за приходящими и уходящими пациентами, — неужели вы хотите сказать, что, просто говоря этим людям, что к ним вернется здоровье, они действительно его обретают?»
«Не всегда, но часто».
«Как же вы это делаете?»
«Пока не знаю. Приходите и помогите мне этому научиться».
И Бернгейм пришел — не раз, а множество раз; в конце концов он присоединился к трудам Льебо и привлек в качестве соратников двух других ученых с широкой репутацией: доктора Льежуа и профессора Бони. Первый взялся изучать гипнотизм в его правовых аспектах, второй — исследовать его с физиологической точки зрения. Теперь репутация Льебо стала расти как на дрожжах, приобрела национальный, а затем и международный масштаб; первое издание его давно забытой книги было быстро распродано, и ученые из всех стран устремились в Нанси.
Тем временем другой француз, доктор Жан-Мартен Шарко, энергично работал, стремясь пробудить у научной общественности и простых людей понимание важности гипнотизма. Однако Шарко с самого начала был скован теориями, которые по самой своей природе тормозили его продвижение. В отличие от Льебо, он утверждал, что гипноз является по своей сути патологическим состоянием, сродни истерии, и, опять же в отличие от Льебо, ограничивал свои эксперименты одним классом испытуемых — пациентами, страдающими истерией, в основном обитателями Сальпетриера, знаменитой парижской больницы для умалишенных, в которой он работал. «На то было две причины, — объяснял он однажды. — Во-первых, практика гипнотизации отнюдь не безопасна для тех, кто ей подвергается; а во-вторых, мы нередко видим, как симптомы истерии проявляются при первой же попытке такого рода, которая, таким образом, может стать случайной причиной этого невроза. Избежать этой опасности и, следовательно, тяжелой ответственности можно, работая, как это всегда делал я, только с явно истеричными субъектами. Вторая причина, почему я всегда предпочитал действовать именно так... заключается в том, что субъекты-истерики, как правило, гораздо более чувствительны, чем люди, считающиеся здоровыми»17[1]