Фёдор Тютчев – Кто прав? (страница 90)
— Да, действительно, это было почти чудо, что вас не захватили.
— Вот видишь. Этот случай дает мне надежду, что и впредь судьба будет к нам милостива. Подумай сам. Разве не чудо, что ты остался жив, не попал японцам в плен, разве не чудо, что нашелся такой славный, честный старик, Как наш Фу-ин-фу, который решился, рискуя своей головой, приютить тебя? Мне как-то не верится, чтобы дело, начавшееся так удачно для нас, кончилось нашей гибелью. Что-то внутри меня говорит мне, что все обойдется по-хорошему, и мы еще будем счастливы...
— Дай бог,— раздумчиво прошептал Катеньев, — а все-таки я не могу не повторить, что ты поступала безумно, решившись идти ко мне, подумай только...— Она не дала ему договорить и шаловливо зажала его рот своею ладонью. Он поймал ее маленькую, изящную ручку и крепко прижал к своим губам. Так они сидели довольно долго, озаренные нежным сиянием месяца, задумчиво смотревшего на них из бездонной глубины безоблачного неба.
Вдруг где-то совсем неподалеку от них чуть слышно скрипнул щебень. Точно зверь или человек, крадучись, пробирался по каменистой тропинке. Катеньев осторожно приподнялся и выглянул из-за скрывавшего их обоих камня. Неожиданно для себя, всего в 10—15 шагах, он увидел плечистого китайца, который, в свою очередь, заметив Катеньева, стремительно отшатнулся назад. Луна светила ярко. Было светло, и на близком расстоянии хорошо видно. С минуту незнакомец и Катеньев разглядывали друг друга. Катеньев колебался, как ему теперь поступить. Не благоразумнее ли будет с его стороны пустить пулю в лоб неожиданному гостю. На всякий случай он опустил руку в широкий карман, пальцами нащупал рукоятку револьвера и только ждал дальнейших действий со стороны пришельца, чтобы, при первом проявлении с его стороны неприязненности, жестоко с ним расправиться.
— Что за чертовщина, — вдруг совершенно неожиданно на чисто русском языке произнес пришедший китаец,— да никак это тоже наш! Лицо-то русское, на китайца и не похоже будто.
— А ты разве русский? — изумленно спросил Катеньев, выходя вперед и приближаясь к незнакомцу.—Откуда же ты взялся?
— Я — сибирский стрелок, бежал из плена, а ты кто такой и что тут делаешь?
Катеньев назвал себя.
— Извините, ваше б-ие,— без всякого, впрочем, смущения извинился стрелок, добродушно усмехаясь,—в таком обмундировании, какое на вас, сразу не признаешь... Ишь ты, история какая, — продолжал он, — где земляков довелось встретить... Ну коли так, дозвольте присесть, устал я порядком, все горами шел, которую ночь иду, совсем из сил выбился.
Не дожидаясь ответа, стрелок направился к камням, из-за которых вышел к нему Катеньев, и тут увидал Надежду Ивановну.
— Батюшки светы, да никак и барыня здесь с нами?!! — воскликнул он в искреннем изумлении, — хошь и в китайском наряде, а русского человека сейчас видать.
— Это моя невеста, сестра милосердия, узнала, что я в горах остался, пришла ко мне лечить меня, — пояснил Катеньев,— ну, садись, рассказывай, как это тебе от японцев бежать удалось... Кстати, прежде всего, как звать-то тебя, земляк?
— Звать-то меня Петр, по отчеству Петрович и по фамилии тоже Петров. Выходит, стало быть, Петр Петрович Петров. Занятно сказывать, а допрежь того, как мне вашему благородию про мои похождения докладывать начать, не соблаговолите ли вы мне чего ни на есть поисть дать. Сказать по совести, вот уже третий день ничего не ел. По пути кое-какую травку жевал, водой запивал, а только еда эта самая, травка божия, как будто не того, питательности в ней, стало быть, мало. Хоть и говорят, будто бы пустынножители, угодники божии, одними корешками питались и подолгу жили и богу сподоблялись, а только это, должно, от того происходило, что святости в них было много, пищи-то и не требовалось, а мы, грешные, ровно свиньи, без жратвы более семи дней прожить не можем.
Стрелок говорил каким-то особенным тоном, нараспев, как говорят рассказчики, сохраняя глубокую серьезность на лице, только в углах губ чуть заметно змеилась усмешка, да зрачки глаз насмешливо поблескивали. Он был не молод. На сильно похудевшем лице с осунувшимися щеками виднелось немало морщин. Борода и усы, очевидно, для пущего сходства с китайцем, были сбриты, голова гладко острижена. В этом виде стрелок смахивал на Бонзу7, хотя черты лица его были чисто русские.
Надежда Ивановна встала и через минуту принесла и подала стрелку несколько лепешек и кусок холодной свинины. Тот даже слегка охнул от радости и с жадностью схватился за еду. Он ел, быстро пережевывая большие куски, и от удовольствия даже жмурился.
— Эх, вот важнецки-то! — произнес он наконец, проглатывая последние крошки. — Давно не едал так... Спаси господи. Теперь, опосля того, кабы водки, хоша бы самую малость, совсем бы человек исправился!
Он выжидательно покосился на Катеньева и севшую снова рядом с ним Надежду Ивановну.
— Водки нет,— буркнул Катеньев.
— А нет — и суда нет,— тряхнул головой стрелок.— Впрочем, коли так рассудить, и без водки жить можно. Обходились же без водки отцы церкви, особливо которые из непьющих были, и ничего жили, пока не помирали... А помирали, тогда, стало быть, жизнь кончалась, и водки по этой самой причине не требовалось.
— А ты, как я посмотрю, из веселых,— усмехнулся Катеньев, которому стрелок пришелся по душе.
— Это вы, ваше б-ие, правильно сказать изволили, — согласился Петров,—я точно что из веселых. За эту самую веселость мне в полку много раз по загривку перепадало. За веселость меня и господа японцы подвесить собрались, да помог бог стрекоча задать... да и то сказать, с чего и веселым мне не быть. Имущества у меня, окромя пустого брюха, никакого, николи и не бывало, да, полагать надо так, никогда и не будет. Заботы о таком имуществе немного. Бояться, чтобы кто не украл, не приходится, потому, что оно всегда при мне и красть никто не станет... Разве что костлявая придет: «Подай, скажет, живот свой».
«На, подавись, окаянная!» Ну она точно тогда заберет, но
— А ведь ты кощунствуешь?
— Я? храни бог,— изумился или притворился изумленным Петров, — и в мыслях не было, потому прежде всего, что я как есть православный человек, в бога верую, святых чту, начальства боюсь... Нет, как можно, шутить изволили.
— Ну ладно, а ты нам вот что расскажи, как ты в плен попал и как из плена удрал.
— В плен-то я попал проще простого. Много нас теперь попадает тем же манером. Был я в охотничьей команде. Послали нас на разведку, и поручик с нами. Ну шли мы... Поручик наш, царство ему небесное, хороший человек был, настоящий вояка. Много мы с ним хороших делов наделали. Ни однова раз японцев лущили... Может, и теперь бы еще лущили, кабы не попутал грех. Приехал к нам из главного штаба капитан, говорит: «Мне велено разведку с вами сделать и план снять!» Ну ладно. Разведку так разведку. Пошли. Наш поручик на это дело мастак был, а только капитану не потрафил. С первых же шагов зачал он нам указывать, как иттить, куда смотреть... Карту вынул и все по карте смотрел. Только карта эта была какая-то будто бы странная, с настоящим плантом не сходственна. На карте речонка так чуть обозначена, будто ручеек показывается, а в действительности река такая, что, окромя как в лодке, и не переедешь. Дальше, смотришь, лес показан, а его в том месте и не бывало, зато где равнинка обозначена, там, глядишь, овраг на овраге, и так все...
Наш поручик несколько раз советовал капитану ту карту стрелкам на цигарки подарить, но капитан очень на это обижался, по той причине, что карту эту самую он почитал очень хорошей, в ней даже проставлено было, где японцы стоят. Говорят, в штабу про это доподлинно знали... Вот эта-то карта и сгубила нас. Шли этта мы по ней, почитай, целый день и пришли к селению, забыл я теперь, как оно, проклятое, называется. Поручик наш говорит капитану, будто бы, по его сведениям, селение занято японцами, а капитан спорит, что не это, а следующее, потому в карте было так проставлено, а карте капитан верил больше, чем нам, потому что, когда двое из нас подобрались к самому селению, вернулись и доложили, что они воочию видели японских кавалеристов, капитан очень на них рассердился, обозвал трусами. Вам, говорит, это со страху попритчилось. Это не кавалеристы, а коровы, так и в планте показано. Ну коли в планте, так и разговоры коротки. Але-марш. Пошли. Поручик наш предчувствовал, мрачный такой шел и все вперед поглядывал. Капитан же, напротив, веселый гарцует. Конь под ним добрый, аглицкой породы, хвост куцый, и два на-зачка с ним... Только подошли мы к селению, а оттуда... каак затрещит... Батюшки светы. Ровно прорвало их... Шарахнулись мы назад, тут холмик был такой, чтобы залечь, думали отстреляться, глядим, справа и слева японцы валом валят... Будто из земли выпирает... Капитан живой рукой назад, и казаки с ним... Ускакал и плант увез, а мы остались. Известное дело, пешком за конным не поспеешь. Плохо нам тут пришлось... Бросились японцы на нас в штыки. Поручика нашего убили... Остались мы без начальства ровно овцы... Что тут было, я и сказать не умею... Давили нас ровно крыс каких. Да и мудреного мало. Было нас всего человек с пятьдесят, а их, узкоглазых чертей, со всех сторон навалило до тыщи... Меня, один такой-то, звезданул прикладом по башке, я и света невзвидел, очи под потолок ушли. Аж обомлел весь, и свет из глаз выкатился, а как очнулся, гляжу, связан лежу, и подле меня еще человек пять-шесть наших, тоже связанные. Что, говорю, братцы, по планту мы к японцам попали али без планта?