Фёдор Тютчев – Кто прав? (страница 89)

Всю ночь Катеньева мучил страшный кошмар. Нелепые образы теснились в его горячечном мозгу. Ему слышались выстрелы, чьи-то протяжные стоны... Он видел себя то окруженным японцами, то бегущим от них по каким-то крутизнам, над бездонными пропастями, в которые он то и дело срывался и падал с головокружительной быстротой... Сердце его замирало, дух захватывало, голова кружилась, и он летел в черной бездне, и конца не было его полету... Весь облитый холодным потом, он с ужасом пробуждался и несколько минут лежал, глядя широко открытым взором в непроглядный мрак, окружавший его. Из отдаленного угла до него доносился мерный храп старухи, и этот храп среди мрака и тесноты удушливой пещеры наполнял душу Катеньева суеверным ужасом. Ему казалось, будто это храпит не человек, а какое-то странное фантастическое подземное чудовище, какой-то гном, о которых ему рассказывали в детстве. Только под утро кошмары покинули его, и он заснул спокойным крепким сном. Вдруг его словно что толкнуло. Он разом проснулся и широко открыл глаза. В пещере было светлее, чем обыкновенно, точно щель наверху стала шире и сквозь нее лились снопы солнечных лучей, отливающих вверху всеми цветами радуги. И воздух был как будто свежее, где-то чуть слышно щебетала птичка... У изголовья сидела китаянка, но не та старуха, которая всегда ухаживала за Катеньевым, а другая. Она сидела так, что падающие сверху, через щель, лучи только слегка освещали ее голову, и пристально глядела в лицо Катеньеву. Он машинально поднял на нее глаза, вгляделся — и вдруг вздрогнул всем телом. Еще шире открыл глаза... С минуту глядел в молчаливом оцепенении, не веря в действительность... Ему казалось, что он продолжает спать, и он делал над собой усилия, чтобы проснуться... В эту минуту китаянка подняла голову и, поймав на себе его изумленный, оторопелый взгляд, ласково улыбнулась... Сомнений больше быть не могло... Ошеломленный, все еще продолжая не верить своим глазам, Катеньев протянул руки... Он хотел вскрикнуть, назвать ее по имени и не мог. Точно посторонняя сила сдавила ему горло. Все пережитое и выстраданное за эти дни, все тяжелые впечатления, все испытания, ужас одиночества и безнадежная тоска,— все это слилось с необузданной, огромной радостью, подобно бурному потоку, разом нахлынувшему на него... Он не выдержал и зарыдал как ребенок, бессильно склоняя голову на поспешно поддержавшие его ласковые руки самого близкого, самого дорогого ему существа.

С этого дня выздоровление Катеньева пошло быстрыми шагами. Присутствие Надежды Ивановны как бы влило в его организм приток свежих сил. Прошла неделя, и уже он настолько поправился, что мог вставать и двигаться, хотя боль в ноге давала себя чувствовать. Они редко покидали пещеру и только по ночам выходили и садились где-нибудь неподалеку. Постоянная опасность развила в них чуткость и осторожность диких зверей; притом и верный Фу-ин-фу в свою очередь ни на минуту не ослаблял своего внимания. Старик совершенно покинул свою фанзу, которая от частых постоев в ней японских солдат пришла в полное разрушение. Огород был вытоптан и весь расхищен, забор пошел на топливо, двери и рамы поломаны. Старик только зубы стискивал при виде разрушений, производимых японцами в его жилище. Когда дом был разграблен и разрушен настолько, что в нем уже трудно было жить, старик забрал свою старуху и переселился в горы. Недалеко от пещеры, где ютились Катеньев и Надежда Ивановна, была другая почти такая же. Фу-ин-фу поселился там с своей женой и стал ждать выздоровления Катеньева; он решил уйти из своих мест подальше от ненавистных ему японцев. Старик мечтал, как на те деньги, которые получит, если ему удастся благополучно доставить Катеньева и русскую «мадаму» на русскую сторону, он откроет в Мукдене небольшую торговлю. Теперь, когда русские пришли, многие китайцы взялись за торговлю; войск много, и всем все надо, платят хорошо, скоро, очень скоро можно нажиться! Так раздумывал Фу-ин-фу, сидя подле своей пещерки и рисуя в голове разные картины своего скорого благополучия. Иногда он исчезал, пропадал дня два и возвращался, таща на себе несколько связанных попарно кур, ногу чушки или мешочек рису. Для Катеньева с Надеждой Ивановной Фу-ин-фу был прямо неоценимый человек. Он доставлял им провизию и приносил новости о русской и японской армиях. Хотя Фу-ин-фу ни слова не знал по-русски, а Катеньев и Надежда Ивановна столько же по-китайски, но со временем они как-то выучились кое-как понимать друг друга. Однажды Фу-ин-фу вернулся очень озабоченным и хмурым. «Пу-шанго, шибко пу-шан-го!» — объявил он, вползая в пещеру к Катеньеву. —«Рус Ляоян мию, рус пфууу!»— он дунул на ладонь и отмахнул ее назад.— «Ибен Ляоян ю. Рус мию!»

Катеньев и Надежда Ивановна многозначительно переглянулись. Известие было крайне тревожное. Значит, русские опять разбиты и еще дальше отступили назад. Нельзя даже и приблизительно определить, как далеко находятся теперь их силы. Шансов на спасение, стало быть, еще меньше.

— Как ты думаешь, когда я буду в состоянии настолько свободно владеть ногой, чтобы мы могли двинуться в путь? — спросил Катеньев.

— Боюсь, что не раньше, как через месяц,—отвечала Надежда Ивановна.

— А тогда наши войска, чего доброго, отойдут к Мукдену... Знаешь, мне иногда кажется, что нам не спастись... Подумай, какая дальняя дорога нам предстоит! Разве мыслимо пройти такой путь и не встретить ни японцев, ни хунхузов, когда вся страна кишит ими.

— Для бога все возможно,— с глубокой верой ответила Надежда Ивановна, — надо больше молиться и надеяться.

Оба снова умолкли.

Эту ночь Катеньеву не спалось. Лежа с открытыми глазами и прислушиваясь к ровному дыханию спящей в другом углу Надежды Ивановны, он думал о ней. Думал о том, какой великий подвиг самопожертвования свершила она, связав свою судьбу с его судьбой. Какой страшной опасности подвергается она каждую минуту. Ломал голову, стараясь придумать, каким бы способом им лучше всего освободиться из своего тяжелого положения. Не лучше ли будет послать Фу-ин-фу к японцам и добровольно сдаться в плен, не рискуя быть пойманными во время бегства. Тогда на их милость не надейся. Они наверно сочтут их обоих за шпионов и поступят как со шпионами. При этой мысли холодный ужас охватывал Катеньева. Не столько за себя самого, сколько за свою невесту. С ним, он знал, разговор будет короток: поставят к стволу дерева и расстреляют, но как поступят с нею, может быть, ее ожидают такие нравственные мучения, такой позор и оскорбления, по сравнению с которыми смерть покажется благодеянием. Чем дальше думал Катеньев, тем мысли его делались безотрадней.

— Да, только на бога надежда да. на судьбу, — невольно произнес он вслух.

— Ты не спишь? — услыхал он голос Надежды Ивановны.

— Нет, что-то не спится, все думаю о нашем положении.

— Мне тоже не хочется спать. Хочешь, выйдем, посидим немного на воздухе. Ночь, кажется, прекрасная.

Они вышли и сели на камень, скрытые густой тенью, падающей от другого огромного камня. Ночь была действительно прекрасная. Луна ярко светила с безоблачного неба, заливая горы фосфорическими лучами. Тишина кругом царила мертвая. Воздух был тепел и как бы насыщен ароматом земли. Долго сидели они так, плечо к плечу, погруженные в свои думы, одинокие, оторванные от всего мира, заброшенные в глухие маньчжурские горы, одетые в лохмотья китайской одежды.

Точно в сказке размышлял Катеньев: как все это странно. Вот уже никогда не мог вообразить себе, чтобы в моей жизни могло случиться что-нибудь подобное. По сравнению с нами история Робинзона куда менее фантастична.

— Как хорошо! — тихо прошептала Надежда Ивановна.— Какая дивная ночь!

Она сидела, подперев ладонью подбородок, с мечтательно устремленным перед собою взглядом. Теперь, когда она смыла краску с своего лица и по-своему причесала волосы, она даже в старой китайской курме казалась красавицей. Костюм не уродовал ее, а только придавал ее лицу странное, оригинальное выражение. При свете месяца оно казалось еще бледнее, чем было на самом деле, а красивые темные глаза казались еще больше, еще темнее. Они словно испускали лучи, которыми озарялось все ее задумчивое, тонко очерченное лицо.

— Хорощо-то оно хорошо, — усмехнулся Катеньев, невольно любуясь изяществом ее лица и всей фигуры,— но еще было бы лучше, если бы мы наслаждались этой ночью верст за сто, из русского лагеря.

— Да, конечно, но знаешь, что я думаю: испытание, которое нам теперь послано судьбою, впоследствии сослужит нам огромную службу. После того, что мы пережили и переживем здесь, нам не будут страшны никакие испытания в жизни.

— Да уже хуже едва ли когда будет. Хотя самое худшее еще впереди. Пока мы здесь в этой пещере, наше положение не так еще опасно. Опасности начнутся, как мы тронемся отсюда.

— Я, знаешь, возлагаю сильную надежду на Фу-ин-фу. Когда я сюда шла, я убедилась, насколько он смышлен, ловок и осторожен. Сколько раз он вовремя, прямо каким-то чутьем, угадывал опасность и успевал прятаться. Несколько раз японцы проходили от нас всего в каких-нибудь 20 — 30 шагах. Только раз мы не успели вовремя спрятаться, это когда наткнулись на японский разъезд, я тебе уже об этом рассказывала... и то бог спас.