Фёдор Шилов – У.О. (страница 2)

Мамочка всегда читала мне на ночь книжки, а после, думая, что я уже заснул, гладила по голове и говорила: «Ты крест мой… Я тебя таким родила, я и на ноги поставлю». Храбрилась. На ноги я вставал неохотно и в положении стоя удерживался недолго.

Само собой, в наш дом не забегала ватага ребятишек, я никогда не ходил в детский сад (даже «с уклоном»), меня не готовили к школе. В моей жизни не было войнушки, бумажного змея, машинок на пульте управления. Но друг был! Несмотря ни на что. Он был таким же, как и я. Удивительное дело – в одном дворе родилось сразу двое «уошников», и так случилось, что в песочнице мы познакомились. Другие дети наотрез отказывались со мной дружить, а Юрка сразу увидел во мне родственную душу, бойко, насколько умел, пополз в мою сторону, преодолевая маленькую песочницу словно бескрайнюю пустыню, и поделился обслюнявленной лопаткой.

Мамочка вздыхала украдкой и надеялась, что мы с Юркой друг на друга положительно повлияем, а когда-нибудь нас под надзор обязательно возьмёт именитый опытный врач и тогда в моей и его жизни произойдут разительные перемены.

Жили мы тогда в городке под названием Вознесенцево, больших академических медицинских умов здесь не водилось, поэтому мамочкина надежда таяла с каждым днём. Но, как оказалось, даже в нашем глухом населённом пункте один профессор всё-таки нашёлся.

Его визит пришёлся на вечер того дня, когда мне исполнилось шесть лет. Верный Юрка побыл со мной пару часов в сопровождении мамы, съел кусок именинного торта, и часов в семь они ушли, а мы провели вечер, как обычно – мама искупала меня в душистой ванне, потом усадила на горшок – для порядка, понятное дело, предназначения предмета мне уяснить для себя не удалось и желаемого эффекта во время обязательных вечерних «заседаний» мамочке добиться было не суждено. Потом была сказка на ночь. Свет погас, мама на цыпочках вышла из комнаты. Я задремал, но пронзительный визг позднего звонка в дверь разбудил меня. Я вздрогнул и от испуга зашёлся в беззвучном полуплаче, больше похожем на судороги. Дверь приоткрылась, я замер. Мамочка проверила, не потревожил ли меня посетитель, шепнула: «Спокойной ночи, Котенька» и снова закрыла дверь.

Их голоса я слышал долго, они то убаюкивали меня, то снова будили. С кухни доносился звон сервизных чашек – их мама всегда предлагала гостям. Мужской голос уговаривал, мама не соглашалась – я знал эти интонации её голоса. Даже не слыша и не понимая, о чём они говорят, я догадался, что речь идёт обо мне.

Утро стопроцентно подтвердило мои ночные догадки. Мамочка разбудила меня рано, наскоро покормила. Я, притихший от дурного предчувствия, не сопротивлялся и ел совсем как обычный ребёнок. Надевая на меня парадный костюмчик, мамочка заплакала. И я тоже. Когда видят мамины слёзы, все дети плачут – даже умственно отсталые. А может быть, они в первую очередь?

Кабинет профессора находился на первом этаже Вознесенцевской больницы. Он сразу напомнил мне о стоматологе – тот же белый кафель, два кресла с подлокотниками, столик с инструментами и дружелюбная тётенька в маске. Под маской она, конечно, улыбалась (или просто мне так хотелось?). Она легко подхватила меня на руки, отняв у мамочки, и усадила в кресло. Мамочка осталась в коридоре. Мне стало страшно! Дети обычно храбрее взрослых, потому что не думают о последствиях, но в тот момент мне стало страшно именно по-взрослому (забегая вперёд, скажу, что вырасти мне всё-таки довелось, поэтому я знаю, как боятся старшие).

Профессор говорил со мной ласково, успокаивающе и тут же раздавал указания доброй женщине в маске – но совсем другим тоном: резким, сосредоточенным.

– Приготовьте шприц.

– На чём развести?

– На аскорбиновой кислоте. У мальчика нет аллергии на препараты?

Медсестра мельком глянула на титульный лист моей карточки.

– Записи нет, мать отрицает.

– В шприц «десятку» пять кубов аскорбинки, а туда добавьте…

Медсестра понимающе кивнула и отвернулась к металлическому столику, чтобы набрать препараты.

– Потерпи, малыш, – снова обратился ко мне профессор. Меня не обманул его официальный костюм. Я знал по своему лечебному опыту, что врачи не всегда носят халаты. Поэтому я его боялся – своим маленьким взрослым страхом! – уже скоро процедура закончится, будет всего один маленький укольчик.

И опять резкий тон – для медсестры:

– Ну, где второй? Уже десять минут прошло! Пора начинать!

– Мать позвонила, сказала, что они вот-вот появятся.

И в этот момент дверь распахнулась. Медсестра не стала слушать извинения запыхавшейся женщины, взяла её ребёнка на руки и посадила в соседнее кресло. Я улыбнулся – уже не страшно, рядом друг, – Юрка!

Руки мои крепко привязали к подлокотникам, голову зафиксировали ремнём. Теперь, чтобы увидеть Юрку, мне приходилось с усилием поворачивать голову, но этого не позволяли ни ремни, ни медсестра.

Я зажмурился. Запахло спиртом, руки коснулась мокрая ватка, дальше был укол.

В голову запала совсем недетская мысль: я умираю!

Забегали люди, я плохо слышал, о чём они говорили, я видел только слабые очертания их фигур в пелене, застилающей глаза. Что-то не так… Мамочка, ты ведь поможешь мне? Мама, мама… Мама!

Сил закричать не нашлось. Но мамино лицо – перепуганное донельзя – я всё же увидел, перед тем, как все остальные видения сменились чернотой.

Знаете, сейчас я вам скажу только одно – если вы ещё малы или юны и мечтаете внезапно проснуться взрослым, выбросьте это из головы! Не так уж это круто, как кажется. Запомнили мои наставления? Очень хорошо. А поймёте позже.

Глава 2

Проснулся я от звука монотонного гнусавого голоса. Поначалу фразы я едва разбирал, зато потом слушал внимательно и с интересом.

– Это главный экспонат нашей коллекции – первый человек, на котором доктор Бондарев поставил свой опыт. Умственно отсталому мальчику была введена специально разработанная вакцина, которая должна была простимулировать головной мозг и усилить в нём все процессы созревания.

Глаза мои никак не хотели открываться, я подумал, что всё ещё сплю и голос этот тоже только часть сновидения.

– Увы, опыт пошёл совсем не так, как планировал Алексей Андреевич. Мальчик отреагировал на введённый препарат сильнейшей аллергической реакцией, но всё же выжил, правда при сохранности всех жизненных функций, он уже сто лет не приходит в сознание. Для мальчика был создан специальный саркофаг, температура в нём чуть ниже комнатной. Мальчик каждый день слушал сказки, лучшие произведения отечественной и зарубежной литературы, вместо высшего образования ему было решено прочитать курс психологии и множество популярной и научной литературы из мира познания личности. Несмотря на то, что экспонат провёл в саркофаге сто лет, его тело сохранило молодость, сейчас он выглядит примерно на тридцать! А умственное его развитие соответствует таковому у хорошего студента лет эдак двадцати пяти – сказался неблагоприятный анамнез: то, что обычный мозг мог бы постигнуть за год, его орган высшей нервной деятельности усваивает за четыре. Это не делает экспонат хуже. Жаль, что он не приходит в сознание и ещё очень печально, что даже такие великие учёные, как доктор Бондарев, не живут веками. К счастью, его дело в надёжных руках, влиятельные люди до сих пор оплачивают все расходы по обслуживанию нашего подопытного.

Глаза мои приоткрылись. На фоне нечётких очертаний всего окружающего вдруг резко выделилась мальчишеская физиономия, расплющенная о стекло. Я подмигнул ему – у меня это даже неплохо получилось – и веки снова сомкнулись.

Во рту у меня было сухо. Мешала какая-то трубка.

– Отведите ребёнка от саркофага, – нудно затребовал голос.

– Он мне подмигнул! – тут же сообщил мальчишка. – Мама, он открывал глаза!

– Фантазёр ты мой, – мать ласково потрепала сынишку по голове, – отойди от стекла, видишь, дядя-экскурсовод ругается.

– Я не фантазирую, – не унимался малец, – он правда подмигнул мне.

– Увы, многие наши посетители, – снова встрял голос, – часами стояли у экспозиции в надежде, что именно при них случится чудо, которого все ждут в течение века. Давайте перейдём к следующему экспонату музея-квартиры доктора Бондарева!

Я снова приоткрыл глаза. Толпа туристов дружно двинулась за экскурсоводом куда-то по коридору. Мальчишка то и дело оглядывался, а потом, не выдержав, вырвал свою руку из маминой и вернулся ко мне. Ну уж нет, извини, дружочек, сейчас я не стану тебе подмигивать – неизвестно, что будет, если они узнают о моём пробуждении!

Ребёнок грустно постоял у прозрачной дверцы и унёсся, призванный гневным шёпотом матери, вслед за группой.

Пришло время анализировать ситуацию. Первой появилась мысль, что я – маленький – снова с папочкой в бане. Слегка наклонив голову, я глянул вниз и увидел бледное, чуть синеватое тело, покрытое мурашками: голые волосатые ноги, бёдра, свободно обёрнутые лёгкой материей, грудь с ярко выделяющимися ореолами сосков и тоже обильно волосатую. Но у тела не было головы! Значит, я не сижу у папочки на плечах, откуда всегда тоже было видно обнаженное тело, но в детских ладошках я сжимал влажные папины волосы, так вкусно пахнущие веником, банным паром и шампунем. Но сейчас не было волос! (Само собой, раз нет головы!) Значит, это моё тело? Но откуда этот недетский волосяной покров? У мальчиков в шесть лет не бывает такой густой растительности! Или бывает? Экскурсовод что-то говорил про то, что я стою здесь уже целое столетие… Значит, мне уже не шесть? И даже не шестнадцать? Сколько же? В четыре раза медленнее развивалось моё тело, значит, за сто лет я дорос только до 25, плюс шесть исходных – стало быть, мне сейчас тридцать один год!