Фёдор Козвонин – Матрёшка (страница 6)

– А правду говорят, что у вас в посёлке трупы прямо на насыпи валяются?

Кустарь причмокнул, на мгновение задумался:

– Сам не видел, ей-богу, но слыхал, да. Слыхал, что начальнику станции выговор выписали. Но время сейчас такое – если кто болезный с вагона грабанулся, то и вправду может долго пролежать. Почему? А потому что путёв-то на станции много, а путейцев мало. И делов там по горло – не до церемониев, стал быть.

Деницын улыбнулся:

– Да ты, уважаемый, прямо государственник! Янычар!

Возница вскинул гордый взгляд:

– А то как же? Состав на фронт отправить – дело срочное, а если какой другой завалился, то он, значится, никуда уж не спешит. Он уже успел, – кустарь опустил ястребиные глаза. – Нехорошо, конечно, спору нет. Конечно, лучше, чтоб порядок был во всём, а не только в главном: чтоб и тропки метёны были, и вода чтоб кипячёна. Но это уж когда беда пройдет. А пока уж так, как есть.

Почти с ветерком под ласковым августовским солнцем телега в полчаса доехала до вырубки – уже почти ровного поля, где ещё недавно шумели вековые ели. Оставалось выкорчевать последние пни и геометрически ровный плацдарм для завода будет готов.

Тысячу лет разрастался русский лес. Он шаг за шагом продвигался на запад до сосен Померании, на север к карликовым лапландским берёзкам, на юг, к гирканским букам, и на восток к маньчжурским пихтам. Черная канадская ель и калифорнийская секвойя показались слишком далёкими и за ненадобностью отвергнуты. И дальше бы продвигался наш лес, разрастаясь в ширь медленно, но верно… А мы свернули с проторенной веками тропинки и пошли другим путём – пришло время для топора дровосека. И нету у нас веков, чтоб подбираться к луизианским кипарисам! Небывалому миру нужно место для шага вперёд сейчас. Нужен полигон, с которого мы и в сельву, и в саванну, и в джунгли шагнём! И надёжно встанем там, уже на новом полигоне, откуда ....

В век энтузиазма и восторга не нужно ни заповедных муромских, ни строевых архангельских лесов. Долой бабу Ягу и лешего с парохода современности – без них любые горы свернём! Не нужны нам болота с лесами, они только мешают – тому Любанская операция35 порукой. Время сейчас такое, что и лес рубят, и щепки летят. Ради Отечества, которое трижды славил Маяковский! Владимир Владимирович славил, а мы – создаём.

Чекисты слезли с телеги и едва заметной тропинкой прошли через неширокую лесополосу. Прибыв на место, Степан и Игорь обнаружили на поле пробуренные как будто для столбов лунки. Эти кротовые норы шли через каждые тридцать метров с севера на юг и с запада на восток, образуя огромный прямоугольник в четыре лунки в ширину и двенадцать – в длину. Но для каких столбов понадобилось буриться глубже двух метров? И, если это действительно аэродром, то зачем лунки посреди участка, а не только по периметру?

Засаду решили устроить в рябиновом подлеске на северо-восточном краю участка. Устроившись в тени рябин Фосфоров начал разговор:

-Ну чё, Тёмыч, как тебе на рынке?

– Да ничего, обвыкся. Сперва непривычно было, одно бы что-то делать: или уж как милиционер – за порядком следить и фармазонщиков выявлять, или оперативником – банды разрабатывать, или как контрразведка – слушать кто кому какие слухи пересказывает да подсматривать, кто что в блокноты и тетрадки записывает. Но через пару месяцев к такой многозадачности привык.

– А помнишь, как в тридцать восьмом году за тетрадки с Пушкиным по всему городу шмонались?

– Где на руке поэта якобы перстень со свастикой? Ага, помню. Тогда начальству казалось, что фашисты запустили свои руки просто везде – хорошо, что на практике враг оказался не таким всемогущим и повсеместным. Я вот ни одного вражеского шпиона так и не выявил, а вот советских воров и мошенников – сколько хочешь.

– Ага. Нам с такими «гражданами» никаких врагов не надо.

– Или, знаешь, может, не столько обвыкся на новом месте, сколько в душе гул улёгся от начала войны – я ведь месяц не мог свыкнуться с тем, что это вообще возможно: всё прошлое лето ходил, как в мороке каком-то. Только сводки с фронтов не дали с ума сойти – они хотя и передавали полный кошмар, но это был последовательный кошмар, хотя бы в каких-то рамках. А то я себе в мыслях такого представлял, что никакому паникёру не снилось.

– Это как в Ленинграде метроном из радиоточек передают…

– Да, именно! Чтобы молчания не было и человек понимал, что жизнь продолжается и подчиняется хоть какому-то порядку. Что бьётся пульс, с которым можно тоже биться в унисон.

– А я никак не привыкну на вокзале фраером приблатнённым стоять, – Фосфоров внимательно изучал носки своих штиблет. – Когда мне то котлы позолоченные предлагают за хлебную карточку, то любовь французскую за сайку с изюмом, а одного тут субчика с «пудрой» взяли… Мерзко. Прям, как Ленин в мавзолее.

– В смысле?

– В том смысле, что и не кормят, и не хоронят! Как баребух в проруби, – Степан осторожно огляделся по сторонам, а Фосфоров в запале продолжал, – Сидят, понимаешь, в кабинетах на вертушках, а ты выявляй, проверяй, пресекай и контролируй. Уж лучше в санчурских лесах уклонистов по землянкам ловить! Там по крайней мере понятно, что результата добиваешься. Вот помнишь в первые дни войны мелькомбинатовский шо́фер напился и по городу катался, пока горючка не кончилась?

– Которого потом расстреляли?

– Расстреляли – правильно сделали. Но я сейчас бы тоже, знаешь – в пол бы газанул и будь, что будет!

– Не, ну, ты тоже – остынь. Критиковать-то большого ума не надо. Ты лучше что-то конструктивное предложи.

– Конструктивное-то если… Я об этом давно уже думаю. Я бы выделил отдельное узкоспециальное подразделение, чтоб оно только шпионами занимались, – от возбуждения Фосфоров позабыл свой развязный суржик и заговорил, как будто снова за партой школы НКВД. – Чтоб и не армия, и не госбезопасность, а сразу бы и то, и другое!

– Ну, вот и чем бы они занимались? Говорю же, я за год ни одного вражеского разведчика не выявил.

– И я не выявил. Но если мы их с тобой не обнаружили, то это ни разу не значит, что их нет. Кого, думаешь, в остальной стране винтят?

– Так там фронт, а у нас – тыл. Диверсанту чтоб сюда добраться нужно через такое сито пройти и столько фильтров проскочить – очумеешь. Это ведь не под Кущёвкой на дурака тропить зелёную36, если вдруг часовой зазевался. Мы тут не без дела в Кирове сидим, не для галочки без выходных носом землю роем. В июле сорок первого мы кулака Лопатина взяли? Взяли.

– Это который в подвале музея кубометры жратвы и шмотья припрятал?

– Ага, его голубчика. И в сентябре же того же 41-го Шатуновых нахлобучили, которые из Петрозаводска в Советск умудрились переправить целых три тонны бакалеи и двадцать одну тысячу рублей золотом. Золотом! Не фунт изюма за пазухой пронести! Или когда Горошников в Леушино у кулака Батурина золотых червонцев в подполье на полмиллиона изъял? Или вот с февраля семь сотен уклонистов и дезертиров наловили. Так что не даром мы свой хлеб едим и если шпионов немецких не находим, то только потому, что их тут просто нет.

– Не, ну, ладно, хорошо – может, у нас их и нет…

– Я думаю, что в наших условиях твой узкоспециальный борец со шпионами сам бы стал вредителей фабриковать. Как в том анекдоте про профессора.

– Это что за анекдот?

– Да я не помню точно, как рассказывается… – Степан на мгновение задумался, потом обречённо выдохнул. – Суть такая: профессор на экзамене пристыдил невежду-чекиста, что тот не знает, кто автор «Евгения Онегина». Чекист обиделся, профессора арестовал и тот на допросе признался, что он и есть автор.

– Да уж, мастер ты анекдоты травить. Но согласен, очковтирателей везде хватает. Однако вот тебе такой факт. В том году почти три тысячи шпионов поймали и даже если только десятая часть из них настоящая, то это уже три роты отборных громил. Как Сталин говорил, что если для победы иногда нужны десятки тысяч верных красноармейцев, то для поражения достаточно двух диверсантов. Цена ошибки очень велика.

Думаешь, мы со всеми нашими предприятиями и заводами Гитлеру без интереса? А при нас, таких вот многостаночниках, которые и швец, и жнец, тут всю работу парализует и один «ганс»: тут рычаг повернёт, там гайку открутит, здесь сахару в керосин подсыплет, в том амбаре покурит, да окурок не затушит – и встали конвейеры. И ни танков фронту, ни снарядов, ни обмундирования.

– Ну так на то мы с тобой и не дремлем.

– Ага, не дремлем, а в кустах сидим без дела и на пустую поляну зыркаем, – Фосфоров сквозь зубы сплюнул в густую траву. – А ещё знаешь, о чём подумал, пока на эти дырки в земле глядел?

– Не томи, – Деницын уже не сопротивлялся напору Фосфорова, а Игорь был очень рад, что нашёл слушателя, которому от него было деваться некуда.

– Я историю вспомнил, подруга рассказывала. Она сама с Кавказа и там ещё до нашей эры ради какой-то грузинской принцессы древний воин распахал поле огнедышащими быками и засеял его зубами дракона. Когда из тех зубов выросли воины, то бросились на героя, но он спасся тем, что бросил в гущу камень – воины не разобрались и перебили друг друга.

– Ты это к чему?

– К тому, что нас с немцами нарочно стравили! У нас половина улиц – не Розы Люксембург, так Маркса или Энгельса. Всё ведь немцы. Учителя!