Фёдор Козвонин – Матрёшка (страница 4)

Выходило, что Августа была сильной советской женщиной, которая повидала на своём веку немало горя, но всё преодолела и вынесла то, что оказалось не по плечу мужчине. Можно быть уверенным, что она была разумной и экономной хозяйкой, заботливой матерью и почтительной дочерью. Степан думал, что вот как хитро их судьба связала – и дом её в его сфере ответственности, и место работы, и она сама. Может, это неспроста?

Прищурившись и широко расправив плечи, Степан подошёл к Августе.

– Здравствуй, Авочка!

Торговка смело и с шутливым вызовом посмотрела в глаза Степану:

– Кому Авочка, а кому и Августа Савельевна!

Степан деланно заробел:

– Виноват, не по форме обратился. Впредь буду… – он не закончил фразы, увидев широкую и искреннюю улыбку Августы. – Чем сегодня потчуешь?

Августа плавно отстранила с лотка кружевное полотенце, демонстрируя интересанту аппетитные румяные пирожки, выложенные ровными манящими рядами.

– Вот эти – с капустой и яйцом, эти – с картошкой и луком, те вот – соковые, конопляные, а те, что с краю, они с морковью и маком.

– А с мясом нету?

– Нет, с мясом уже давно не было. Сезон охоты не открыт ещё, а крестьянин скотины не бьёт. Но скоро будет, обещаю, – она задорно ему улыбнулась.

– Сезон, говоришь, охота, значится… – нарочито окая, но смеясь глазами подхватил Степан. – Сезон-то, стал быть, на грибы нонче – охота тихая. Отчего ж с грибами нетуть?

Августа отмахнулась от него платочком, словно из последних сил сдерживая накативший хохот:

– На грибы я не сильна охотиться.

– Как же так? Я оченна с грибами пироги жалую! И кортошку жаренную люблю с грибами, и грибовницу…

Августа удивилась:

– Грибовницу? Что за блюдо?

– Как? Грибовницы не знаешь? – Степан от неожиданности перешёл на обычный городской говор.

– Впервые слышу.

Образ радетельной хозяйки, который Степан успел соорудить у себя в голове, дал заметную трещину.

– Странно. Это суп такой с картошкой, грибами, луком…

Августа прыснула:

– Ишь, выдумал тоже – «грибовница»! У нас его так и зовут – грибной суп.

– У вас? Это где?

– Так с Самары ж я! То есть приехали мы оттуда. А родом-то я с Бузулука22.

– А я думал, что ты наша, вятская… – Степан с удовольствием заметил, что трещина на образе исчезла.

– У меня как муж богу душу отдал, так я с матерью и детьми сюда к вам перебралась. Дети от пеллагры и стоматита23 страдали, а тут все условия для их лечения есть. Тыл опять же…

– А так и говор у тебя как будто наш, и выглядишь ты, как наши бабы… А сколько детишкам?

– Старшему десять, а младшему восемь.

– То есть старший в самый разгар родился?

– Разгар? Да, было дело – тогда мы чудом выжили, еле приспособились. А потом с покойником-то на радостях не убереглась… – она скромно опустила глаза, будто извиняясь за оплошность. – Но изобилия не наступило, по карточкам до тридцать пятого продукты получали. То есть уже не смертный голод, но жили впроголодь. Да я сама в первый голод24 ребёнком была, когда хлеб из лебеды деликатесом был, так что нам не впервой! Вытянем.

– Это уж само собою, это – завсегда. Кстати, а ты с морошкой пироги не печёшь?

– Так оно как-то… – Августа насупила бровь. – Нет. Не пробовала. Дикая ягода, не садовая.

– Да просто, вон, смотри, какой мальчуган с лукошком стоит. И он бы не валандался, и ты бы разнообразия своему товару добавила, а?

Августа оглядела стоящего недалеко мальчишку:

– Да, я за такую корзинку ему сметаны всклянь налью. Эй, паренёк, а ну пойди сюды!

Степан отошёл в сторону и оставил торговку беседовать с мальчишкой. Залюбовался. Подумалось, что если у него с Авочкой будут дети, то волосами они пойдут в неё или в него? Может, у них свой такой же мальчиш, как из книжки, получится?

Степан обошёл ряды и вернулся к тому месту, где стояла Августа.

– А тебе не тяжело такой лоток тяжёлый каждый день таскать?

– Да я уж к этом делу привычная… – Августа осеклась, лукаво посмотрела на Степана. – Но, твоя правда, настоишься тут за весь день так, что потом поясница не гнётся.

– Может, я бы тебе помог после торга его домой отнести?

– Да, одна я тут не справлюсь – нарочно сокрушённо ответила Августа. – А морошку пускай тот мальчишка и снесёт.

– Тогда – договорились!

– А за это я тебя ботвиньей угощу. Как нарочно у кумы давеча стерляжьей головизны раздобыла, – Августа улыбнулась краем рта и потупила взгляд.

Степан поспешил отойти, чтобы не выдать переполнившего его восторга. Пройтись вот так вот, с красивой женщиной и ребёнком, который мог бы быть их общим… Сердце чекиста радостно забилось под гимнастёркой. Чуть было слеза не навернулась! Да и домашняя ботвинья будет достойной заменой столовским щам.

V.

Степан посмотрел на часы – – время встретиться с информатором. Тень брезгливого презрения пробежала по его лицу. Степан оставил свой пост на площади, перешёл через дорогу, затем свернул в подворотню и проулками пробрался к заднему двору двухэтажного кирпичного дома. В этом доме теперь располагался Кожтрест, а когда-то он был особняком купчихи Савинцевой. Тут после Революции великие князья25 из царской семьи квартировали с сербской принцессой26. Князей потом отвезли на вечную приписку в шахту Алапаевска, а принцесса вырвалась за границу – уж очень за неё сербские братушки и норвежские товарищи хлопотали.

В сарае за Кожтрестом оперуполномоченного Деницына ждал информатор. Информатора звали Чуня, а прозвище происходило не из-за каких-то личных качеств, а из-за фамилии – она была не то литовской, не то белорусской. Соседской, из братского народа. Себя Чуня тоже ставил запанибрата, любил, чтоб его называли по отчеству – Макарыч, а своего имени стеснялся, считая вычурным и декадентским. Чуждым. Однако паспорта менять не хотел.

Хотя Чуне было только двадцать два года от роду, он был представителен, кряжист, осанист и даже в этом сарае производил солидное впечатление. Умные пронзительные глаза глядели будто в самую суть, но суть какую-то свою, не могущую принадлежать многим. Только зря он лицо выбрил – с усами было лучше, без них пропала мимика. Теперь, когда рот был закрыт, бледные губы образовывали единое пространство и было не разобрать – испуган ли он, возмущён или безразличен. Как манекен из универмага. Хотя сам он считал это не недостатком, а преимуществом. В своей легальной жизни он работал в Наркомпищепроме и взаимодействовал с промысловыми кооператорами. В нелегальной жизни он занимался этим же, но если за свою законную деятельность он получал триста двадцать рублей в месяц и ежегодный оплачиваемый отпуск, то за незаконную – вдесятеро больше и возможность отправиться на колымский курорт по Указу семь-восемь: «…вплоть до высшей меры социальной защиты».

– Здравствуй, Артёмыч! – Чуня был на полголовы ниже Степана, но руку подал так как будто сверху вниз.

– Привет, Макарыч, – показалось, Степан потянулся пожать руку, но не сделал этого – возвратным движением хлопнул себя по бёдрам, подтянул штанины с коленок и сел на стоявший в углу бочонок. – Как дела на спекулянтском поприще?

Чуня будто вовсе не заметил, что его приветствие проигнорировали, и почесал свою правую ладонь:

– Слушай, не помнишь – если правая чешется, то это брать деньги или давать? – встретив холодный взгляд Степана, спрятал руки в карманы. – Ничего экстраординарного не произошло. Это тебе не год назад, когда на рынок что только не тащили – сабли кавказские, картины голландские, кружево фламандское. Сейчас попроще – поиздержались товарищи! Всё как-то в русло вошло, без эксцессов. Да и новых эвакуированных прибывает не много, а те, что прибыли, уже или в край оскудели, или пристроились. Которые пристроились, те на рынок с деньгами идут, а не с часами-брошками. Надо признать, здорово это всё вон там придумали, – Чуня со значением округлил и закатил вверх глаза.

– Это ты о чём?

– Да чтоб по карточками минимальный минимум продуктов выдавать, а рынка будто бы не замечать. Это ведь можно всех скопидомов вытрясти, потому как при наших нормах и самые прижимистые из чуланов червончики достанут, потому что другой-третий раз в месяц на маслице да молочко-то соблазнятся! А то живём, как в Индии какой-то, ей-богу – огромная богатейшая страна, денег вроде бы должно быть много, но деньги эти в заначке под подушкой лежат. Значит, в экономике не участвуют и прибавочной стоимости не создают – поймав недоумённый взгляд Степана, Чуня осёкся. – Об этом в «Капитале» написано!

– Ты его разве читал? – ещё больше удивился Степан.

– Да как-то взялся от нечего делать, страниц с полсотни одолел, да потом бросил – там мудрёно больно пошло, с формулами, – смеющимися глазами Чуня посмотрел в глаза Степану. – Но про бестолковых индусов запомнил, которые из своих сокровищ выгоды не извлекают.

Чуня вспыхнул, его щёки зарделись:

– Это ж безвозвратный, но добровольный государственный заём получается! Памятник тому человеку поставить, который это придумал! Это как у Маяковского, мол, стране нужны не розы – паровозы! А лучше танки и пушки. Истребители! Но самолёты денег стоят, а где их взять? Кто даст? Советский народ и даст – но не за облигацию, которая бумажка, а за крынку молока, которая – вещь! И всемеро стоит против того, что до войны было. Понял, Артёмыч?

Степан неуверенно кивнул, а Чуня радостно продолжил: