Фёдор Козвонин – 1996. Изморозъ (страница 3)
Ребята вошли в класс и сели на свои места. Серёжа сел на своё место за четвёртую парту в третьем ряду, а Витя – за вторую парту первого ряда.
Вошла величественная, взыскательная, великодушная, весёлая Валентина Валерьевна. Все встали.
Прозвенел звонок на урок.
– Здравствуйте, ребята!
– Здравствуйте, Валентина Валерьевна!
– Садитесь… На сегодня было задано стихотворение Александра Трифоновича Твардовского «Лес осенью». Все выучили?
Кто-то из детишек заёрзал, кто-то выпрямился по струнке, кто-то в это мгновение увидел что-то очень интересное в окне, кто-то опустил глаза, а кто-то призывно смотрел на учительницу, в нетерпении ожидая вызова к доске. Витя же остался невозмутим, а Серёжа и расстроился, что ему никак не получится выступить первым, зато обрадовался, что сейчас перед ним будет читать почти весь класс и тут уж он точно не собьётся.
Валентина Валерьевна как будто на минуту задумалась, внимательно посмотрела в журнал. Наконец, после секундного размышления, подняла глаза:
– К доске пойдёт Алалыкина.
К доске вышла девочка, поправила платье, подняла глаза, на секунду остолбенела, и, глядя в пол, начала декламировать, старательно выделяя ударения:
– Меж реде́ющих верху́шек
Показа́лась синева́.
Зашуме́ла у опу́шек
Ярко-же́лтая листва́…
26.09.1996. 7-45
В себя Лега Гавшонкин пришёл лёжа у пожарного стенда с песком и конусообразным красным ведром. Попробовал встать. Не получилось. Решил делать это постепенно: сперва поднялся на правую руку, подогнул левую, затем поднялся на левую руку, а левая нога подогнулась сама собой. Нехорошо. Но лучше так, чем никак.
Ночная изморозь растаяла и покрытая каплями влаги трава казалась густой и сочной, как усыпанная жемчужной росой осока в начале августа на берегу небыстрой реки. Но эта привокзальная влага была не росой. Роса выпадает вечером, когда холодает после знойного дня – она бодрит и утешает, а эти капли смурные и вялые – удручают и огорчают. Солнце играло в каплях, но не самозабвенным восторгом июльского заката, а пустотелой, промозглой и паршивой сентябрьской побудкой. Как улыбка старой кокетки, которая думает, что она – молодая кокетка. Свет этого утра был матовый.
Лега с густым, как повидло, усилием зажмурился – что-то болело в голове где-то в темечке. Будто кровельный саморез не до конца закрутили и теперь лист шифера егозит по доскам крыши от каждого порыва ветра. Открыл глаза – боль не прошла. Но проходившая мимо женщина с хозяйственной сумкой с озабоченным видом двинулась к нему. С беспокойством посмотрела. Присмотрелась, поняла, в чем дело и бросила с ненавидящим омерзением:
– И не стыдно тебе? Дети ходят, старики, девушки!
– Слышь, тётя! Я с Кавказа вернулся!
Женщина снова смерила его взглядом, печально вздохнула, посмотрела на Гавшонкина с пренебрежительным состраданием и ушла. Своей дорогой, а не за дежурным милиционером.
Лега снова попытался встать и сперва встал на колени, но его резко согнуло обратно и страшно, катастрофически вырвало бурлящим водоворотистым водопадом. Чем дольше продолжалась рвота, тем солоней и кислей становилась блевотина. Концентрация становилась всё жутче, под конец добавилась жгучая горечь и Гавшонкину стало казаться, что такой кислоты не может просто физически содержаться в человеке – такое разве в электролите аккумулятора бывает. Утерев густые слёзы и злобно сплюнув, Гавшонкин, наконец, поднялся с колен в полный рост.
Встал, достал из кармана мятую пачку «Опала», сунул внутрь пальцы. С сожалением выкинул одну за другой восемь ломаных сигареты, наконец, достал целую, которая оказалась последней. Пачку выкинул следом, сигарету закурил. С недоумённой гримасой выпустил дым, закашлялся. Снова плюнул, сигарету не выбросил. Пошёл по тропинке в сторону дома, с торца которого располагался магазин «555», где магнитофон «Квазар» задавал стиль всему помещению заведения:
«Сорок лет, как под наркозом,
Я работал говновозом!
Ой-ей-ей!
Ни шофёром, ни таксистом,
А вонючим говоночистом
Ой-ей-ей!»8
Магнитофон был включен не на полную мощность и не подавлял посторонние звуки. Он позволял продавцу спокойно разговаривать с покупателем.
За прилавком сидела женщина в серо-синей футболке – стамая пергидрольная блондинка с отросшими тёмно-русыми корнями волос и с неравномерно сходящим побледеневшим загаром. Перед ней стояли обшарпанные весы с помутневшим циферблатом и двумя блестящими площадками разной величины.
– Пиво холодное?
– Комнатной температуры.
Лега на мгновение задумался, а потом махнул рукой:
– Тогда дайте тёмного «Степана Разина» и синего «Русского стиля».
Продавщица забрала банкноты, отсчитала на блюдечко сдачу и протянула Гавшонкину бутылку из тёмного стекла и синюю пачку. Тот забрал сигареты, пиво, посмотрел на сдачу и великодушно отмахнулся раскрытой ладонью.
«Вроде стали жрать полегче
Значит, надо срать поменьше
Ой-ой-ой…
Но откуда что берётся?
Вдвое больше людям срётся
Ой-ой-ой…»
Лега открыл бутылку сразу как только вышел из магазина – просто наставил жестяную крышку на угол металлических перил и ударил сверху ладонью неверной руки и тут же начал пить. Но поднявшаяся плотная пена пошла носом: если бы было чем, то Гавшонкина снова бы вырвало. Он с досадой слил пену из горлышка – в бутылке осталось меньше половины. Отхлебнул с осторожностью. Открыл пачку «Стиля», закурил, с удовольствием выпустил изо рта дым, перешёл через дорогу и пошёл по аллее. С усмешкой прошёл мимо отделения милиции, допил остатки пива и швырнул бутылку на газон.
Из открытого окна кафе «Вечный зов» доносился запах свежих чебуреков. Есть совершенно не хотелось. Гавшонкину в его нынешнем состоянии подумалось, что потребность в пище – это сумасбродная и ненужная роскошь: паштет из соловьиных язычков на оргиях римских патрициев, пулярки с трюфелями Екатерины II или вот как кусок сырой рыбы на комочке липкого холодного риса в московском «Саппоро»9. Там всего смысла-то в этой жратве, что этого лобаря тебе японец ножом огромным отрежет, да сожрёшь ты эту дребедень в центре Москвы в компании таких же вот, которые в мутной воде делами ворочают: которые позавчера в «Адидасе» на «Жиге», вчера в малиновом пиджаке на «Мерине», а сегодня… Сегодня они же в клубном пиджаке суши в центре столицы в японском представительстве за баксы жрут. Пидоры. Он не такой и никогда таким не будет. Лега решил взять простых и нажористых чебуреков про запас.
В кафе Гавшонкин спросил чёрного кофе с сахаром, но был только «три в одном»». Тогда он попросил три чебурека.
За столиком сидел бодрый старик лет семидесяти и смотрел на памятник Неизвестному солдату. Так малыши из детского сада смотрят на воздушные шарики в начале мая; так смотрят на закат сдавшие экзамены школьники; так курортник смотрит на радостный белый теплоход, уходящий за громады серых сухогрузов, барж и контейнеровозов на рейде; так садовод видит на соседском участке забытый ряд картошки, который вдруг стало некому копать. Старик выпил, зажмурился – понюхал бутерброд с копчёной колбасой и положил обратно на блюдечко. Вытер указательным и большим пальцами накатившие слёзы, откинулся на стуле и с усмешкой посмотрел на памятник. Гавшонкин взял три чебурека в вощёной бумаге и пошел к себе домой.
Поднимаясь по лестнице, прошёл мимо двери на втором этаже, где жила Валя – молодая, симпатичная и одинокая учительница. Нужно будет как-то собраться и пригласить её куда-нибудь. Жалко, что на дискотеку в клуб она вряд ли пойдёт – всякую американщину слушает и ей про шляпу, которая упала на пол10, наверно, не понравится… В кино её сводить что ли? В «Колизей» на «Миссия: невыполнима», а потом пиццу поесть? Можно будет на восьмичасовую электричку обратно успеть, а там уж он её до двери проводит и на чашечку вечернего кофе напросится. Как раз пятница завтра – сам бог велел!
Гавшонкин налил треть стакана из бутылки «Рояля»11, посмотрел на него, решил не разводить и усмехнулся:
– Ну, за справедливость!
Выпил залпом и без чувств упал на диван.
26.09.1996. 12-00.
– Ребята, сейчас у нас с вами в разгаре золотая осень. Наверняка у каждого из вас из окна видно какое-то дерево. Или вы когда гуляете, то видите какое-то красивое дерево. Давайте сегодня попробуем его нарисовать, – учительница сложила руки, улыбнулась и склонила голову чуть набок.
– Валентина Валерьевна! А если у моего дома растёт два дерева, то можно я нарисую оба?
– Конечно, Серёжа! Конечно, можно! Ребята, если хотите, то можете хоть целый парк нарисовать! Но лучше нарисовать свои любимые деревья… – в голосе Валентины Валерьевны появилась нотка серебряного колокольчика. А серебро – металл. – Задание понятно?
Ребята начали рисовать – кто-то берёзу у гаража, кто-то тополь у лавочки, кто-то яблоню у избушки. Серёжа начал рисовать свои кедр и рябину. Могучий кедр рисовать удобно, потому что он всегда тёмно-зелёный, а вот рябину рисовать сложно: какие-то листочки на ней ещё были зелёными, какие-то жёлтыми, причём самых разных оттенков – от бледно-жёлтых, как лимон, до насыщенных и ярких, как мамины янтарные бусы. А некоторые были вовсе как вишнёвый сок, как закатное небо… Серёжа сначала огорчился, что нарисовать именно такую, как у него, рябину не получится – нет в его палитре нужных цветов, поэтому придётся ограничится теми, что есть в наличии. Затем Серёжа стал рисовать листочки в том порядке, в каком их помнил, то есть на одной ветке были листья и ярко-зелёные, изумрудные; и как тёмно-красные, как брусника; и бледно-жёлтые, как прошлогодняя солома, но из-за этого тоже огорчился – вода для промывки кисточки быстро стала грязно-коричневой. Тогда Серёжа поменял воду и сперва нарисовал в беспорядке листья жёлтые, потом – зелёные, а затем уж и красные. Получилось похоже. Не так, как в жизни, но тоже нарядно и радостно. Чисто. А, главное, быстро – до конца урока оставалось ещё целых пятнадцать минут. Так что подождать, когда подсохнет, и можно будет нарисовать небо, облака и солнышко. Но не нужно рисовать на солнышке лицо, потому что вот Катюша на прошлой неделе нарисовала такое улыбчивое солнышко с лучами-ручками во все стороны и её к психологу водили… Но это даже и удобнее – рисуешь себе круглый блин и делов-то!