Фунтик Изюмов – О чём молчат рубины (страница 38)
— Ша! — отвечает Бенедикт, — Уже никто никуда не идёт!
— ?!! — переглянулись кардиналы.
— Набрал себе помощничков, на свою голову… — печально вздыхает Папа, — Ладно, стойте там и слушайте сюда. Господь сотворил рай и сотворил ад. Правильно? Правильно! А поскольку Адам и Ева совершили первородный грех, который перешёл и на всё потомство их, то ВСЕ люди автоматически стали попадать в ад. ВСЕ. Почему? Потому что доказательств вины их не требовалось! Родился? Виновен!!! Умер? Иди в ад!
Да-да, в аду оказались и праведники и грешники, и чистые душой и грязные. Каин убил Авеля, который возлюбил Бога, но в аду они встретились, и Каин и Авель! Авраам настолько возлюбил Бога, что готов был принести Ему в жертву сына своего, Исаака, но всё равно он попал в ад! И так далее. Все попали в ад! Потому что все, абсолютно все, были грешны с рождения и до смерти первородным грехом!
Не буду спорить: может быть, попущением Божьим, в это время в аду и был Лимб. Где собрались праведники и пророки, беседовали меж собой и предрекали, когда же их выведут из этого мрачного места…
Но вот, свершилось! Иисус Христос, смертью смерть поправ, своей жертвенной кровью смыл первородный грех с человеков! Теперь нельзя умершую душу просто так в ад отправить! Шалишь! Сперва судить душу надо! А теперь я спрошу вас: кто будет судить души и когда?..
— Иисус Христос… после второго пришествия! — просветлели лица кардиналов.
— Таки да! — согласился Папа, — А до этого времени, грешные души пребывают… где?
— В чистилище? — радостно выдохнул один из кардиналов.
— Молодец! — обрадовался Бенедикт, — Возьми с полки пирожок! Правильно! До самого Второго Пришествия, души умерших пребывают в чистилище, где у них есть время поразмыслить над своими грехами, покаяться, где происходит их очищение, где они с радостью или скорбью ждут своей участи…
— Это значит, — уже своим голосом добавил Гарик, пустив к потолку особо едкую струю дыма, — что если вы католик, и если верите догматам Католической Церкви, то вы должны понимать, что где-то в Чистилище сидит ярый нацист Адольф Шикльгрубер, более известный как Адольф Гитлер и — не мучается, нет! — а ждёт своей участи. Быть может, рядом с неким Бенито Муссолини, не менее ярым фашистом. При этом Муссолини надеется на хоть маленькую капельку снисхождения, поскольку его смерть была насильственной и мучительной (его повесили вверх ногами), а Гитлер печально ждёт прибавки к мучениям, поскольку кончил жизнь самоубийством. Но пока, до Второго Пришествия, они ждут. Очень может быть, что взывают к Господу и укоряют Его, дескать, мог бы и знамение какое-никакое послать, вроде неопалимой купины, которую видел Моисей, или говорящей ослицы пророка Валаама…
Гарик снова глубоко затянулся и повернулся к другу:
— Ну, как? Достаточно объяснений?
— Н-н-не знаю! — ответил Фунтик, — Это нашей читательнице решать. А в православии так же?
— Нет, в православии нет понятия Чистилища, — пустил-таки струю дыма Гарик, — Но в нашей истории речь шла про католичество? Не так ли?
— Хм… а если будут другие любопытные вопросы читателей, ты готов вот так же… реконструировать?
— Легко! — ответил Гарик и показательно перевернул пустую чашку из-под кофе.
— Да-да! — засуетился Фунтик, — Один момент!
Дорогие читатели! Если у вас есть любопытные вопросы, мы готовы ответить на любой из них! Мы любим наших читателей и подписчиков! Спрашивайте! И да отвечено будет…
Глава 14. Весьма любопытные разговоры
Кошка, раз усевшаяся на горячую плиту, больше не
будет садиться на горячую плиту. И на холодную тоже.
Марк Твен.
Я скрылся за углом ближайшего здания и остановился перевести дух. И поразмыслить. Признаться, меня не очень обрадовало всё происходящее. Да, я думал произвести впечатление, но не думал произвести фурор! А получилось, как получилось. Плохо получилось, скажем прямо. Мне совсем не улыбалось, если завтра мне будут все окружающие в ноги падать с криком:
— Ангел!!!
Приятно, но для моего дела совершенно излишне. У меня, знаете ли, другие цели! И всякие, путающиеся под ногами, для меня не восторженные почитатели, а лишь досадная помеха. А ещё этот фон Плауэн. Я помню взгляд, которым он меня наградил! Итак: что я могу и как это организовать?
— Вот ты где!
Ну, конечно! Катерина. Похоже, это лукавые боги смеются с небес, раз за разом подсовывая мне подобную «липучку». И не отвертишься! Адвокат сказал, что неспроста мы встретились. И все вокруг решили: неспроста! Давайте же будем содействовать их встречам! Не спрашивая, нравится ли нам это или нет.
Нет, положа руку на сердце, девушка симпатичная. И образованная. И спасла меня в щекотливый момент, когда судья задал провокационный вопрос. Но! Но от неё же самой спасения нету! Сделай шаг — упрёшься в Катерину. Повернись — увидишь Катерину. Пни камушек под ногой — я уверен, камушек попадёт в Катерину! Ну за что мне это, за что?!
— Эй, Андреас! А как ты это сделал?
— Что? — чуть не простонал я.
— Как ты излечился?
— Ну-у-у…
У меня в голове завихрились варианты ответа. Жаль, что я ещё не во всех тонкостях разбираюсь. Ляпнешь что-нибудь сдуру, и опять потащут на эту, как её? ордалию.
— Вот вы где! — голос женский, уверенный, спокойный. Такой голос я бы мог представить у жены фараона, а по местным понятиям, у этой… жены короля… а! королевы! Или у другой женщины, которая облачена властью и свою власть понимает.
— Матушка! — почтительно склонилась Катерина.
У них что, вся семья здесь?! Матушка, брат Гюнтер, ещё братья, сёстры… Ой, что-то здесь не то! Я нюхом чувствую, что не то! Ладно, расспрошу после.
— Ты помнишь, какой сегодня день? — спросила «матушка» у Катерины.
— Четверг[1]… ой!
— Вот именно, «ой»! — слегка пожурила Катерину женщина, которую Катерина называла матушкой, — Банный день! Все уже помылись, ты одна осталась. Беги уже, я распорядилась, чтобы котёл горячей воды для тебя держали… Стой! Возьми-ка с собой «ангела». Вместе и помоетесь. Что смотришь? Погляди, какой он грязный! Самое время ему с себя грязь смыть.
— Но, матушка…
— Что? — женщина чуть прищурила умные глаза.
— Он же мужчина! — чуть не взрыдала Катерина.
— И что? — деланно удивилась женщина. Даже я понял, что это игра.
— Соблазн-то какой… — упала голосом девушка.
— А ты борись с соблазном! — посоветовала женщина, — Борись! И, между прочим, помочь человеку грязь с себя смыть — это христианский поступок. И, кстати, ты что, ни разу в бане не была?..
— Была… — совсем поникла Катерина, — В нашей семейной бане…
— И голого мужчину не видела?
— Виде… я не смотрела туда!
— Ну и сейчас не смотри! — посоветовала женщина, — И вообще! Что это за выходки? Я сказала, что ты должна помыться с этим человеком, значит иди и мойся! Благословляю! А на всякие твои глупости — не благословляю! Ясно? Марш!
— Да, матушка… — грустно согласилась девушка, взяла меня за руку и повела куда-то в сторону. Под пристальным взглядом той женщины.
— Что такое «банный день»? — шёпотом спросил я.
— День, когда все моются. В нашей обители — четверг, — мрачно ответила Катерина.
Нет, ну вот как это называется?! Бери этого… этого! И идите вместе мыться! И это матушка-настоятельница! Блюстительница целомудрия!
Нет, так-то всё вроде бы выглядит логичным. И помыться Андреасу действительно надо. И наш долг христианский помочь человеку стать чистым. И то, что в общественную баню мужчины с женщинами вместе ходят, тоже правда. Но то миряне! А мы — монашки! Вы не чувствуете разницы? Похоже, матушка Терезия не чувствует. Да и бани у нас отродясь не было, ни в обители, ни, тем более, здесь, в замке крестоносцев. А моемся по десять человек в большой деревянной бадье, чуть не с человека ростом. Нет, не сразу десять! Там и одному не слишком просторно. А по очереди, одна за другой. А очередь каждый раз разная, как матушка установит. Потом воду выплёскивают, бочку ополаскивают, наливают новую воду и очередные десять человек идут мыться.
Кто-то из нас любит мыться первой, потому что вода, дескать, чище. А мне больше нравится залезать в бочку последней. А потому что! Не потому, что я грязнуля. А потому, что после каждой помывки, в бочку подливают объёмистый котелок горячей воды! И чем дальше, тем воды в бочке всё больше и больше и сама вода всё горячее и горячее. Получается, что первая моется в прохладной воде, которой чуть выше половины бочки, иногда даже сидеть на дне приходится, чтобы воды по шею было. А десятой достаётся воды столько, что чуть не плавать можно, и вода горячая-прегорячая! А грязь… не такие уж мы замарашки, чтобы всю воду в бочке испоганить!
Я покосилась на Андреаса. Этот может! Сколько же он не мылся? Действительно, обмыть его — христианский долг. Вот только… А, ладно! Что я, в самом деле, голых мужчин не видела? Да я, помогая доктору фон Штюке, такого насмотрелась! И такого, и такого, и такого тоже! Ага, сама себя уговариваю, а на душе всё одно кошки скребут!
— Жди здесь! — буркнула я, вталкивая Андреаса в ту комнату, где мы всегда ставим бочку для купания, — Я скоро вернусь.
Я с любопытством огляделся. Еле заметно пахло воском, как от свечей в храме. Приятно пахло. Значит? Здесь много жгут свечей? Это и есть место, где живёт Катерина и её монастырские подруги? Очень может быть… Почти посередине возвышалась большая, пузатая, деревянная бочка. А сбоку была прилажена коротенькая лестница, всего в три ступеньки. Чтобы, значит, залезать в бочку было удобнее. Я шагнул ближе и заглянул внутрь. Бочка оказалась почти доверху полна водой. Тёпленькая. И тоже прилажена лестница, только здесь более широкие ступеньки. Пожалуй, на них даже сесть можно. Ага! Так это и есть та купальня, где меня купать собираются?.. Уже хочу!