Фунтик Изюмов – О чём молчат рубины (страница 31)

Здесь, понятно, скрипели не сандалии, а эти… как их… сапоги! Но походка была один в один. Устрашающая походка. Неотвратимая походка, которая как бы гарантировала неотвратимость наказания. Текли секунды, и шаги всё явственнее слышались из-за открытой двери, а хозяин скрипучих сапог всё не появлялся.

Понятно, психологический приём. Он специально чуточку укорачивает шаг. Чтобы побольше нагнать страху и отчаяния. И надо сказать, ему это удаётся. Лично я уже близок к панике.

— Апчхи! — довольно явственно чихнул адвокат за спиной, — Да славится имя Господне! Апчхи!

И под взглядом сотен глаз, невозмутимо достал из под рясы носовой платок, прочистил нос, потом собрался было тем же платком вытереть лысину, даже занёс руку с ним над головой, но присмотрелся к платку и передумал. И снова убрал платок под рясу. И всё это с самым серьёзным видом. Как я заметил, многие с трудом сдерживали себя от усмешки. Лично мне было не до смеха, но главное было сделано: панический ужас отступил и я уже глядел на дверь довольно уверенно. Ай да адвокат!

Вот тут и шагнул из двери, разодетый в шелка и бархат, долгожданный Генрих фон Плауэн. Невысокий, кряжистый, с умным, но надменным лицом, украшенным длинными усами и небольшой бородкой, он властно и уверенно шёл, по-кавалерийски слегка расставляя ноги, выпятив подбородок, строго оглядывая собравшихся. Если и раньше все молчали, то теперь тишина повисла вообще гробовая. Только протяжный скрип сапог.

Наконец, судья добрался до своего места. Ещё раз обвёл зал внимательным взглядом. А потом сдвинул брови и уставился мне в глаза. Если бы не уловка адвоката минуту назад! Я бы дрогнул. Я бы не выдержал и опустил взгляд. А это проигрыш. Да, друзья, в природе устроено именно так: кто кого переглядит, тот и победил. Кто моргнул или отвёл взгляд, тот признал себя побеждённым. И у людей так же! Так меня учили. Такая она хитрая штука, психология.

Не в этот раз! Я смело и открыто смотрел прямо в глаза судье. И наши взгляды скрестились, словно два меча. Мне даже показалось, что искры брызнули! Я не отвёл взгляда. И не надеялся, что это сделает Генрих фон Плауэн. Слишком уж велик у него опыт в подобных делах. И в самом деле, взгляда судья не отвёл. Вот только… у него в глазах мелькнула растерянность. Не этого он ждал! Явно не этого. Пауза тянулась и тянулась…

— Прошу садиться! — разрешил, наконец, фон Плауэн и мрачно уселся в своё кресло, бросив на меня последний, убийственный взгляд.

— Слушается дело… — подскочил со своего места секретарь.

Генрих фон Плауэн резко вскинул руку и секретарь чуть не поперхнулся словами.

— Слушается дело, — тяжело и значительно проговорил сам господин судья, — Слушается дело о признании еретиком некоего Андреаса из Афин (я вскочил как ужаленный), а значит, здесь будет не столько суд, сколько дознание. Инквизиция[1]. Обвинителем выступает капеллан ордена отец Мáртин. Защитником…

Секретарь споро пододвинул судье какую-то бумажку. Генрих фон Плауэн бросил на неё беглый взгляд, потом нахмурился и прочитал написанное гораздо тщательнее. Потом поднял голову и вгляделся в моего адвоката. Адвокат шмыгнул носом, полез за отворот рясы и достал оттуда круглые очки в металлической оправе. И водрузив их себе на нос, уткнулся в бумаги.

— Защитником согласился выступить отец Дионисий, — странным голосом закончил судья, — Профессор и преподаватель Карлова университета в Праге… Хм!.. Удивительный выбор, профессор, должен вам заметить.

Ну, да ладно! Секретарь! Привести участников процесса к присяге!

Тут Генрих фон Плауэн сделал вид, что только сейчас заметил мою стоящую столбом фигуру.

— Обвиняемый может пока сесть, — зловеще проскрежетал он, выделяя голосом слово «пока», — Слово для раскаяния ему будет предоставлено позже.

— Всё прекрасно, — прокомментировал тихо адвокат, — Только в следующий раз не вскакивайте, как ошпаренный, а поднимайтесь, сохраняя достоинство. А так всё отлично! У нас неплохие шансы!

Потом была долгая, на мой взгляд, церемония приведения к присяге всех участников процесса, от секретаря, до адвоката. К моему удивлению, я заметил, с каким напряжённым вниманием следят зрители за этой процедурой. Казалось бы, что тут интересного? Очередной человек, вызванный секретарём, подходит к столу, кладёт руку на Библию, и произносит стандартный текст. На что тут смотреть? Но нет! Смотрели. Во все глаза смотрели, затаив дыхание. Ну, не знаю! Меня для присяги не вызывали.

Наконец, все предварительные мероприятия были закончены. Присяжные стали присяжными, произнесли присягу остальные и заняли свои места. Только теперь я заметил, что возле секретаря появились два неприметных монаха. Казалось, они ничего не делали, вопросов не задавали, в обсуждение не лезли, вот только оба бдительно косились в записи, которые делал секретарь. Иногда, прямо через его плечо. Это что, такой контроль за контролёром[2]? Ну-ну…

— Слово предоставляется обвинителю! — громко объявил судья.

Обвинитель, отец Мартин, хищно взглянул в нашу сторону и встал.

— Господин судья! Господа присяжные! Господа! — громко и гневно начал он, — Дело представляется совершенно очевидным! То, что обвиняемого не привели к присяге уже ясно показывает, что он еретик! Не смеет этот нехристь касаться своими руками святой кни…

— Протестую! — вскочил со своего места адвокат, — Обвиняемый был соборован, а следовательно, приобщён к одному из семи таинств, самим Иисусом установленным! Замечу, что при проведении соборования над умирающим, таинство елеосвящения дарует болящему прощение грехов, сообщая особую благодать! Даже, если умирающий не успел или не смог исповедаться! Если бы обвиняемый был в сознании, его вполне могли допустить и до причастия!

— Как это возможно?! — вскричал отец Мартин, наклоняясь над столом, словно пытаясь дотянуться до меня через преграду.

— Вам виднее! — смело парировал адвокат, — Это вы его соборовали, отец Мартин!

— Я?!!

— Вы!!!

— Тихо! — рявкнул судья, резко стукнув по столу деревянным молоточком, — Я вижу, что дело выходит запутанным… А значит, будем разбирать всё по порядку. Как он появился в Мариенбурге?

— Его привёз с собой смиренный брат Гюнтер фон Рамсдорф! — тут же сообщил адвокат, — Которому, между прочим, обвиняемый жизнь спас!

— Надо ещё посмотреть, спас ли он ему душу? — негромко проворчал судья, — Ну, что ж. Для дачи показаний вызывается свидетель Гюнтер фон Рамсдорф! Подойдите сюда, свидетель! Положите правую ладонь на Библию…

— У меня нет правой ладони, — мрачно сообщил гигант Гюнтер.

— Суд совещается! — объявил судья и яростно зашептался с секретарём и окружающими его монахами.

Мне было чуть не до слёз жаль брата Гюнтера. Он же за правое дело руку потерял! За дело защиты интересов Ордена. А теперь стоит, словно ему по щекам прилюдно нахлестали. А судья всё шепчется с секретарём и шепчется. Чего там шептаться? Всё уже давно в умных книгах написано. Если нет правой ладони, позволяется принести присягу, положив на Библию левую ладонь. При необходимости, можно взять дополнительное ручательство от уважаемого человека, также приведя его к присяге. Читайте свод правил, господа! Как я когда-то, лет пять назад. Если у вас есть для этого время…

Вообще говоря, я не отрываясь смотрела за процессом. Необычайно увлекательно! Слышала о процессах я много, а вот лично увидеть довелось впервые. И всё такое интересное. Наверное поэтому я не обратила внимания, что матушка Терезия сидит чуть позади меня рядом с доктором фон Штюке. Не обратила внимания, а зря! Такие вещи умной девушке нужно замечать.

Тем временем судья выслушал советы секретаря, поморщился и объявил, что позволяет брату Гюнтеру принести присягу, держа на Библии левую ладонь. Ну, я же сразу говорила, что так можно!

Брат Гюнтер произнёс клятву, а потом в кратких выражениях рассказал всё то, что он уже рассказывал. Как он, вместе с другими, врубился во вражеские ряды. Как преломил копьё, сражаясь с литовским рыцарем. Как оглянулся назад, чтобы взять другое копьё, но не увидел своих оруженосцев, по всей видимости, отставших в пылу боя. Как взял в руки секиру и ринулся в гущу врагов. Как ехал в сторону польского войска для продолжения битвы, после того, как литвины были отброшены, рассеяны и в панике бежали прочь. Как был ранен арбалетным болтом. Как выехал на него чужой рыцарь и брат Гюнтер еле успел вознести молитву, вручая свою душу господу Богу и пресвятой деве Марии. И как тут же, из ниоткуда, появился юноша, который свалил чужого рыцаря с коня и тем спас его, брата Гюнтера, от неминуемой смерти. Спас, ценой собственной жизни. Ну, почти…

Я видела, что рассказ имел успех у слушателей. Многие шмыгали носами. Даже закалённые рыцари. Не понравился рассказ только судье.

— Кто-нибудь может подтвердить ваш рассказ? — холодным, мерзким голосом уточнил он, — Конкретно, про появление этого… Андреаса?

Брат Гюнтер и до этого стоял прямо, развернув плечи, вздёрнув голову и выпятив подбородок, а после вопроса судьи вообще вытянулся и закостенел. Я видела, с каким трудом ему удалось обуздать свои эмоции. Но внешне он остался невозмутим. И заявил, что слова рыцаря-крестоносца не нуждаются в чьём либо подтверждении. А если кто-то позволит себе усомниться хоть в одном слове, то брат Гюнтер вызывает его на суд Божий! Немедленно! На утоптанной земле, хоть пеший, хоть конный, любым оружием. И пусть Господь всемогущий рассудит, покривил ли брат Гюнтер против истины.