Фриц Лейбер – Хорошие новые дни (страница 4)

Он продолжил:

– Вся Земля есть одна большая машина – тусклый стальной шарик среди мраморных и стеклянных шаров других планет. Если бы кто-нибудь там, в космосе, посмотрел на неё не глазами космонавта, а глазами самой Земли, он увидел бы, как она катится и катится, словно огромное серебряное перекати-поле, усеянное городами, влажными пятнами океанов, мигающими глазами ледяных шапок, дымящимися вулканами, и которое то вытягивает, то втягивает свои сумасшедшие космические ноги в соответствии с фазами Луны. И если бы вы посмотрели в приближении, то вы бы увидели миллионы блох, выпрыгивающих с него и начинающих долгое падение в надир.

В этот момент телевизор переключился на круглосуточно вещающий спутник Земли, который показал ночную сторону нашей планеты на фоне Млечного Пути, освещённую лунным светом. Она была словно опутана паутиной, в которой блестели бриллиантовые росинки. Ма гордо вздохнула, подчеркнув таким образом слова Гарри.

– Так возьмёшься ты за эту работу? – закричал на меня Том.

– Вот прям с завтрашнего дня и начну, – ответил я ему. – Причём это же самое я тебе скажу и завтра, и послезавтра, и в любой другой день.

  

Ма постучала своим копытом и бросила на меня яростный взгляд.

– Том, – обратилась она к тому, – если Мегану претит эта работа, как насчёт Гарри? Гарри, подумай о ней – ты же постоянно заявляешь нам, что нуждаешься в одиночестве. Бродить по этим туннелям и трубам канализации в одиночку, не считая этой безмозглой машины, которую ты за десять минут уделаешь. У тебя будет вдосталь тишины и времени в том мире, чтобы творить свою поэзию. Она пустит корни и будет расти, быстрее сорняков.

– Ма, – сказал Гарри, – если б надо было соглашаться на эту работу, я бы выбрался отсюда и прямо сейчас отправился бы в Битсвиль.

– Ты бы этого не сделал, Гарри, – запричитала Ма с угрозой в голосе. – Скажи мне, что не сделал бы.

Ма всегда гордилась тем, что в каких бы трущобах мы не жили и как бы близко от нас не располагался Битсвиль, мы никогда туда не переберёмся. В Битсвиле все притворяются неистовыми суперменами похлеще тех, кто живёт в его пригороде, но как наступит ночь, они выползают к электрифицированной окраине города, чтобы забрать оставленные для них еду и питьё.

Но Гарри кивнул, что сделал бы, и тогда Ма начала кричать на Тома, что тот пытается разрушить те остатки её семьи, которые остались после того, как сам Том первым откололся от неё. Ожил Белобрысый и замахал руками, словно тореро, собирающийся запрыгнуть на изгородь. Я почти закрыл глаза, как будто решил поспать. Том стал таким же красным, как и Ма и сказал: «Да чёрт с вами». Похоже, он собирался порвать с нами. Ма начала ходить то туда, то сюда и рычала или на нас с Гарри за нашу лень, или на Тома, что он такой своевольный. И в конце она воздела свои руки горе и застыла.

В эту секунду в дверном проёме замаячил человек-жук и наставил свои антенны на Ма. Никто его не видел, кроме меня.

Лицо Тома стало ещё краснее, он фыркнул и повернулся на своих каблуках по направлению к двери. Человек-жук мгновенно юркнул в сторону и исчез из поля зрения. Не успел Том выйти, как человек-жук снова появился, размахивая серо-чёрной прозрачной плёнкой, которую он вытащил из своего ящика-живота.

– Миссис Хенли, – пропел он быстро, – я сделал идеальный снимок всех ваших внутренностей, но это единственное, что в нём идеально. Вы должны прямо сейчас пойти в клинику вместе со мной. Ваше сердце подобно арбузу, а ваша аорта и лёгочная вена напоминают кабачок. – Он указал на меня пальцем. – Постановка медицинским инспектором диагноза допускается в тяжёлых непредвиденных случаях.

  

Лицо Ма опять стало пунцовым. И в этот момент я почувствовал, что здание задрожало сверху донизу, а потом что-то упало сверху, прорвало навес и ударило Тома, вбив его в землю, словно гвоздь в дерево.

Ма издала один пронзительный крик, сделала шаг вперёд, но тут же замерла и упала. Я успел подхватить её падающее тело и мягко опустил на пол, положив под голову подушку. Я слышал, как снаружи человек-жук зудел в телефон на своей шее, вызывая скорую помощь. Ну и дурак же он – голова Тома была прямо вдавлена в шею. В этот момент я удивился, почему это кровь Тома оказалась на груди Ма, при этом её становилось всё больше и больше, словно у быка, пронзённого последним ударом пики в сердце. И тут я понял, что это её собственная кровь, льющаяся из её лёгких, которые булькали, издавая беспорядочный звук, как при дыхании Чейни-Стоукса.

Белобрысый, дрожа, опустился по другую сторону от неё.

Гарри, также дрожа, стоял рядом и смотрел на нас. Вдалеке раздался звук сирены, потом другой, и они стали стремительно приближаться к нам. И по мере их приближения плач сирен становился злее и громче. Гарри начал трястись ещё сильнее, и когда сирены зазвучали в нашем уничтожаемом квартале, он крикнул:

– Я ухожу в Битсвиль, – и тут же юркнул за дверь.

Я знал, что произойдёт сейчас, но мне ничего не оставалось, как только держать Ма. И тут я понял, что случилось то, что и должно было случиться – раздался крик, визг тормозов, опять крик, визг тормозов, потом глухой стук и продолжающийся визг тормозов.

Потом хрипы в груди Ма прекратились, но у неё на лице по-прежнему сохранялось злое выражение.

Довольно долго никто не заходил к нам, и я продолжал держать Ма, вытирая ей лицо, хотя оно всё равно оставалось красным. Я слышал, как отъехала одна скорая, а потом и вторая. Наконец вошёл доктор, а за ним и человек-жук. Доктор посмотрел на Ма и покачал головой. Он сказал, что, если бы она проходила медицинский контроль регулярно, то такого никогда бы не случилось. Но я ответил ему:

– Вы не знали Ма.

Человек-жук прогудел в свой телефон у шеи, чтобы скорая вернулась.

– Она погибла, отважно бросаясь на мулету, и будь я проклят, если позволю обществу присвоить хотя бы одно её копыто, не говоря уже о рогах и хвосте.

Никому это не досталось. Человек-жук посмотрел на меня и сделал тайный знак.

  

Потом какое-то время я подписывал разные бумаги, слушал то одно, то другое, но, наконец, все – и живые и мёртвые – исчезли, и мы остались с Белобрысым одни. И тут я вспомнил, что надо об этом всём рассказать Дику.

По телевизору сейчас показывали большое музыкальное ревю с сотнями талантливых актёров и актрис. У всех было по семь работ, и данное ревю стало восьмой работой для них. По экрану так и летали улыбки, словно морские чайки на закате.

Бетонные хлопья по-прежнему кружили над тентом. Мы прошли под дырой, которую проделал в навесе камень, что убил Тома. Когда мы были под ней, эти хлопья осыпали наши волосы, шею и плечи подобно пушистому граду.

Мы поднялись по снегоподобной крошке, устлавшей землю, я остановился и оглянулся назад. Гигантские сороконожки деловито ползали туда-сюда. Одна из них ловко увернулась, чтобы пропустить другую. Они проедали свой путь уже на втором этаже.

Я посмотрел на наш дверной проём, находившийся в тени и тускло мерцавший светом от телевизора. Мне захотелось в центр этой квартиры вбить гвоздь длиной в милю, оставить его там навсегда и на шляпке этого гвоздя буквами размером в фут выгравировать надпись: «Здесь Жила Семья».

Но это было немного за пределами моих инженерных возможностей, поэтому я подтолкнул Белобрысого и отправился к Дику, чтобы рассказать ему про всё случившееся, при этом я плакал и смеялся одновременно.