Фридрих Великий – Анти-Макиавелли. Записки о России (страница 3)
Следует заметить, что для Фридриха не имел никакой цены гений без добродетели, без характера. «Знание даже самое обширное без этих свойств подобно меди звенящей и кимвалу бряцающему. Мир не создал лучшего гения, нежели Вольтер, но я презираю его глубоко, потому что он лишен чести. Если бы он обладал ею, на сколько бы он превосходил все, что существует! Кажется, что природа, отказывая этим гениям в добродетели, которая их бы украшала, желала утешить этим лишением тех, у кого нет талантов или у кого они поврежденные. Так Ньютон, коментируя Апокалипсис, утешает людей, которые ниже его гением».
По мнеию Фридриха, никогда не было человека непоследовательнее Вольтера, когда приходилось считаться с мыслью о смерти. «Трудно себе представить что-нибудь комичнее Вольтера при этой мысли. Он становился игрушкой панического ужаса, воображал себе тогда тысячи диаволов, которые готовы схватить его. Вот увидите, когда ему придется умирать, он назовет всяких проповедников, всяких попов». При этом Фридрих говорил и о себе: «Я остаюсь и останусь твердым в своих принципах, я не боюсь смерти, мне страшна боль: La douleur est un siècle et la mort un moment (Боль – это век, а смерть – мгновение (фр) –
Я страшусь только, когда, углубляясь в себя, вижу, что изменял законам той вечной морали, которой мы должны следовать для нее самой, я страшусь тогда, что я был неправ и к себе, и к другим, и стараюсь исправить зло, мною сделанное. Для этого я не нуждаюсь в ваших религиозных принципах. Если бы я ими обладал, я бы оставил свою корону и жил отшельником. La crainte fit les Dieux, la force fit les rois (Страх создал богов, сила сделала королей (фр) –
Анти-Макиавелли, или Критическое рассуждение о «Государе» Макиавелли
Сочинение Макиавелли, касающееся науки об образе государственного правления, по отношению к нравоучению обладает тем же самым свойством, что и сочинение Спинозы, связанное с рассуждением об исповедании веры. Спиноза учением своим разрушив основание веры, желал упразднить и само исповедание. В отличие от него Макиавелли, приведя в негодность науку управления, создал такое учение, которое здравый нрав превратило в ничто. Заблуждения первого были только заблуждениями его разума, но заблуждения последнего связаны также и с практикой исполнения тех оснований, которые приводились в его книге. Между тем, богословы, приняв вызов Спинозы, и, направив на него оружие своей учености, опровергли его самым основательнейшим образом, оградив тем самым учение о Божестве от его нападок. Макиавелли же, напротив, не взирая на то, что он проповедовал вредное нравоучение, хотя и был частично опровергнут некоторыми, однако даже до наших времен считался знатоком науки управления.
Поэтому я предпринял попытку защитить человечество от врага, который само это человечество стремится упразднить. Противополагая рассудок и здравомыслие обману и порокам, я вознамерился своими рассуждениями опровергнуть так сочинение Макиавелли – от первой главы до последней, чтобы это противоядие непосредственно следовало за заразой данного учения.
Я всегда считал Макиавеллиеву книгу об образе государственного правления одной из самых опаснейших среди всех вышедших до настоящего времени сочинений. Эта книга, без сомнения, должна дойти до рук любящих науку управления. Однако никто не способен так быстро посредством поощряющих слабости правил, приведенных в ней, быть развращен, как молодой честолюбивый человек, дух и разум которого еще не изощрены в том, чтоб правильно различить добро и зло.
И разве не почитается уже за зло то, что развращает невинность частного лица, несведущего в делах сего света? Но уж гораздо вредоноснее будет развращение государей, которые управляют народами, производят суд, являют пример своим подданным, и которые через свое благотворение, великодушие и милосердие должны быть живым подобием божества.
Наводнение, опустошающее земли, молнии, обращающие города в пепел и моровое поветрие, истребляющее народ целыми областями, не могут быть столь вредоносны, как опасное учение и необузданные страсти государей. Гроза небесная продолжаясь лишь малое время, опустошает только некоторые области. Убыток от них хотя бывает и чувствителен, однако его все же можно возместить. Но что касается пороков государей, то вред от них своему народу гораздо длительнее.
Когда государи имеют возможность делать добро, если они этого пожелают, то равным образом имеют они также власть и силу, по определению своему, делать зло, и тогда сожаления достойно то состояние подданных, в котором они находятся по причине злоупотребления высочайшей властью: если бывают подвержены опасностям их собственность от ненасытности государя, их вольность от его своенравия, их спокойствие от его честолюбия, их безопасность от его недоверчивости и их жизнь от его бесчеловечия. Печальна участь того государства, в котором правитель захотел бы царствовать по предписаниям Макиавелли.
Впрочем я не ранее того завершу свое вступление, как упомяну о тех, кто думают, будто Макиавелли скорее описывал то, что действительно делают сами государи, чем советовал, что им надлежит делать. Эта мысль многим понравилась потому, что позволила смотреть на сочинение Макиавелли как на сатиру.
Все те, кто против государей произнесли это изречение, без сомнения имели в виду злых князей, живших в одно время с Макиавелли, деяниями которых он руководствовался, или всех, кого обольстила жизнь некоторых тиранов, этого позорного пятна человечества. Я прошу этих судей, дыбы они приняли во внимание то, что соблазн престолом бывает слишком силен, чтобы против него устояла добродетель, присущая человеческой природе, и, поэтому, не стоит удивляться, если среди столь великого числа добрых государей можно найти несколько злых. Так, из числа римских императоров, исключив Нерона, Калигулу и Тиберия, каждый вспоминает с удовольствием Тита, Траяна и Антония, приобретших добродетелью священное имя.
Таким образом, считаться должно за великую несправедливость, если бы бремя, которое принадлежит только некоторым из них, возложено было на всех государей, и поэтому следовало бы в жизнеописаниях сохранять имена только замечательных властителей. И, напротив, имена других вместе с их небрежением, неправедностью и пороками, предавать вечному забвению. Правда, от этого уменьшилось бы число исторических книг, однако возвысилось бы человечество, и честь быть включенным в историю, и сохранить имя свое для будущих времен, или лучше сказать, предать себя вечному воспоминанию, стало бы воздаянием за добродетель. Тогда макиавеллиево сочинение не заражало бы уже больше политических кабинетов. Тогда бы каждый гнушался противоречий, в которые Макиавелли впадает беспрестанно, и свет согласился бы предпочесть истинную, основанную на правосудии, остроумии и милосердии, науку государственного управления несправедливому и гнусному учению, которое Макиавелли дерзнул предложить человечеству.
Фридрих Великий в бытность крон-принцем.
Художник Антуан Пэн.
Если кто-либо пожелает основательно рассуждать о некоторой вещи, то ему надлежит прежде всего исследовать ее свойство и, насколько это возможно, рассмотреть предшествующее ей; в этом случае ему нетрудно будет вывести отсюда и всевозможные следствия. Прежде, нежели Макиавелли сделал различие между державами по свойственному им образу правления, надлежало ему, по моему мнению, первоначально исследовать начало оного, и показать причины, побудившие вольный народ, принять себе государя.
А, поэтому, разве не следовало бы ему, как мне кажется, в книге, в которой он принялся проповедовать о злодеяниях и бесчеловечности, сделать напоминание о том, чем истребляется варварство? Макиавелли не говорит, в результате, о том, что народы для своего спокойствия и безопасности признали необходимым иметь судей для прекращения ссор, защитников для сохранения от неприятеля, пользования своим имуществом и жизнью, государей для соединения частного с общенародным благом; что они ради своего блаженства в самом еще начале стали избирать из своего числа самых мудрейших, справедливейших, не корыстолюбивых, дружелюбных и мужественных людей.
И каждый государь должен почитать такой суд важнейшим для себя предметом, и он должен стремиться вершить его ради благоденствия народа, которое государь обязан предпочитать всем прочим выгодам. Правитель не является неограниченным собственником народа, но выступает для своих подданных ни кем иным, как верховным судьей. Но поскольку я предпринял последовательное опровержение вредного учения Макиавелли, то считаю нужным высказывать свое мнение в той мере, в которой его определяет содержание каждой главы.