Фридрих Великий – Анти-Макиавелли. Записки о России (страница 2)
В другом месте мемуаров Катта читаем слова Фридриха: «Великих людей считают обыкновенно счастливейшими из смертных. А на самом деле их надо бы зачастую жалеть. Вообще их плохо слушают, или дурно исполняют то, что они приказывают, или негодуют на них, если они требуют чего нибудь трудного. Куча невежд критикуют каждый их шаг, их распоряжения, даже самые умные, с любопытством узнают о частном их поведении, приписывают им взгляды, каких не имеют они, и неистово восстают на них за малейшее предпочтение, какое выказывают они к тем, кто этого заслуживает. Такова судьба королей, и вот что противно бывает тем, кто, подобно мне, не умеет возвышаться над этими неприятностями».
Этим мрачным настроением Фридрих Великий в значительной степени был обязан своему детству. Отец его, по собственному признанию короля, «страшный человек. Разговаривать с ним нельзя было. Удары палкой и ногой сзади сыпались на тех, кто имел несчастие показаться на глаза ему, в минуты дурного расположения духа». Сам Фридрих был не раз жертвой этого гнева. «Ребенком учась латыни, я склонял с учителем mensa, ае; dominus, i; arbor, ris, как вдруг отец вошел в комнату. «Что вы тут делаете?». – Я склоняю mensa, ае, папа, – сказал я детским тоном, который должен бы его тронуть. «А! прохвост, моего сына учить латыни! скройся с глаз моих». И он ударил учителя палкой и ногой сзади, выпроваживая его таким манером до следующей комнаты.
Испуганный этими ударами и яростным видом отца, трепеща от страха, я забрался под стол, полагая, что там буду в безопасности. И вдруг вижу, что отец мой, совершив свою экзекуцию, подходит ко мне. Я дрожу еще пуще. Он берет меня за волосы, вытаскивает из-под стола, тащит на середину комнаты и отвешивает мне несколько пощечин: «Теперь ступай с своим mensa, я тебя проучу».
Он всегда и впоследствии с неудовольствием смотрел, причин чего я никогда не мог понять, на то, что я занимался развитием своего ума и способностей. Книги, флейта и тетради, когда они попадались ему под руку, бросались в камин. И всегда несколько ударов или весьма внушительных распеканий следовали за сожжением моих книг. Единственным чтением, им терпимым, было Евангелие. Можно было подумать, что из меня хотели сделать богослова, ибо беспрерывно он заставлял меня читать библию и книги, имевшие к ней отношение».
Строгости отца Фридриха к нему, его сестрам и братьям, дурное обращение, часто доходившее до крайностей, постоянное стеснение свободы и преследования за самые невинные желания, вечный страх, – все это вместе побудило Фридриха уйдти из отцовского дома. «Я занял несколько сот дукатов, ибо, при рассчетливости отца, у меня зачастую в кармане не было ни гроша; я сообщил свой план Кейту и Катте. Мы условились на счет дня бегства, и когда уже мы были совсем готовы пуститься в путь, отец мой все узнал из анонимного письма, меня арестовали, избили, надавали пощечин. Не явись на выручку мне моя добрая и чудная мать с сестрой (маркграфиней Байрейтской), которой досталось порядком, я думаю, что я так бы и не поднялся от полученных ударов. Меня отправили в Кюстрин».
Кейт спасся. Катте посадили в крепость. В Кюстрине Фридриху подавали арестантской пищи как раз на столько, чтоб не умереть с голоду, потом стали присылать одно из обеденных блюд королевского стола. Казалось, все приходило к концу, как вдруг в одно утро входит в камеру Фридриха офицер с несколькими гренадерами. Все были в слезах.
– Ах мой принц, мой милый, мой бедный принц, – сказал офицер тогда.
Фридрих думал, что ему решено снять голову.
– Да говорите же, я должен умереть? Я готов на все, что бы ни задумали варвары. Только бы поскорее.
– Нет, мой дорогой принц, нет, вы не умрете, но позвольте, чтоб эти гренадеры подвели вас к окну и продержали вас там.
И действительно, гренадеры подвели Фридриха к окну, держали его голову, чтоб он мог видеть, что происходило за окном, а там вешали Катте. «Ах, Катте! – кричал Фридрих, – я умираю». Этим Фридрих обманул тех, которые заставляли его силой смотреть на это жестокое и варварское зрелище.
В военном совете обсуждался вопрос о том, следует ли казнить самого Фридриха. Несколько генералов, разделявшие строгости отца его, подали голоса за казнь. «Я, – говорит Фридрих, – знал их и, вступив на престол, обращался с этими подлыми льстецами, как будто мне и не были известны их подлости. Никогда они не были предметом моей мести».
Другой случай был следующий. Он взял в свой полк солдата, дезертировавшего из под команды Сидова. Последний, узнав это, потребовал обратно солдата. Фридрих написал ему письмо, прося оставить ему этого человека, за которого он отдавал ему двоих. Вместо ответа Сидов сказал отцу Фридриха. Тот велел немедленно возвратить этого солдата. Фридрих отправил его Сидову, умоляя командира не наказывать беглеца. Но Сидов тридцать раз провел его под розгами, известив Фридриха об этом. И когда Фридрих вступил на престол, Сидов не был смещен.
Выпущенный из Кюстрина, Фридрих узнал, что мать его однажды уговорила братьев и сестер арестованного пасть к ногам короля, чтоб вымолить ему прощение. Принцесса Байрейтская, как самая старшая, бросилась к ногам отца, и получила несколько пощечин. Остальные просители устрашились и бросились под стол. Отец с палкой в руке приготовился бить этих малюток, но тут подошла графиня Камеке, гувернантка, и стала просить прощения за детей. «Убирайтесь вы», – сказал, король. Та не спустила, завязался спор. Графиня рассерженная сказала королю: «Чорт вас возьмет, если вы не оставите в покое моих бедных деток», – и с решительностью вытащила их из-под стола, провела в другую комнату. На другой день король увидел графиню и блогодарил ее за то, что она помешала ему сделать глупость. «Я всегда буду вашим другом», – сказал он, и сдержал слово.
Без сомнения, подобные сцены оставляли глубокий след в душе Фридриха, как и все воспитание должно было отразиться на развитии личности короля. Отсюда нетрудно объяснить и скрытность Фридриха II, любовь к насмешкам, страсть его унижать людей, его неверие, и некоторый, так сказать, дурной тон в его обстановке.
С первых же бесед с Каттом король не пожалел красок, чтоб выставить в смешном виде своих литературных приятелей. Вот, например, как изобразил он Ла-Метри: «Он веселый, любезный, ветренный. У него есть ум, некоторые познания и извращенное воображение. Он был так легковерен, что допускал все, в чем только хотели уверить его, и такой взбалмошный, что писал ужасы на людей, которых совсем не знал. Если те, на кого нападал он, сетовали, он извинялся перед ними и обещал исправить свою ошибку. Затем он вознаграждал их похвалами, каких они заслуживали столько же, сколько и ужасов. Он был очень бескорыстен и считал себя счастливейшим человеком при безденежье. Тогда он раздевался и голый расхаживал по комнате, бил себя по ляжкам, приговаривая: «У меня нет денег, браво; у меня нет денег».
К числу недостатков Фридриха относилась и его нечистоплотность. На этот счет сам король говорил следующее: «На что мне такие длинные манжеты? Мне не нужно ни длинных, ни красивых, ибо у меня дурная привычка обтирать перо о манжеты. Если бы они были красивы, мне неудобно было бы обтирать перо. Я поступаю нехорошо, но об этом мало забочусь. Посмотрите на мои сапоги, они не очень изящны и не из лучшей кожи; но они удобны и этого достаточно; посмотрите на платье. Я немножко порвал его и мне зачинили его отлично белыми нитками. Шапка моя под пару платью. Все кажется поношенным и старинным. И все в сто раз лучше для меня, нежели новое. Я живу ни для чванства, ни для франтовства, ни для пустого тщеславия. Каков ни на есть я, пусть знают таким. Одно бы следовало устранить. Мое лицо вечно запачкано испанским табаком. Это, действительно, дурная привычка. И согласитесь, что у меня несколько свинский вид…».
– Признаюсь, государь, – заметил Катт, – ваше лицо и мундир порядком засыпаны табаком.
– Это-то я и называю несколько свинским видом. Пока была жива моя добрая мать, я был чище, или, говоря точнее, менее нечистоплотен. Эта нежная мать каждый год заказывала мне дюжину рубашек с красивыми манжетами, и присылала их мне. Со смертью ее некому заботиться обо мне.
Принуждением с детства быть религиозным надо объяснять отчасти и безверие короля. Он решительно отрицал бессмертие души. Катту приходилось слышать не раз насмешливые замечания по этому поводу. «Как это вы верите, друг мой? Неужели вы не видите, что душа – только видоизменение тела, что нелепо, следовательно, утверждать, будто она может существовать, когда наше тело разрушится? Оба так внутренно зависят одно от другого, что одно без другого существовать не может. И скажите мне чистосердечно, можете ли вы каким нибудь образом составить себе понятие о бестелесном существе, можете ли вы его представить себе, как я представляю себе свое Sansçouci (Сан-Суси – поместье Фридриха –
Катт заметил однажды во время беседы о религиозных вопросах, что христианство есть блогодеяние для общества, что «око за око» есть недостаток в религии. Фридрих отрицал все это. Христианство, по его, было «une fable lourdement ourdie (сильно искаженная басня (фр) –