Фридрих Шиллер – Духовидец. Гений. Абеллино, великий разбойник (страница 39)

Подавив вскипевшее возмущение, я воскликнул, содрогнувшись:

— О, сколь это ужасно! Даже монарх, говоришь ты?

— Да, хоть тысяча монархов. Свобода — несказанная ценность для человеческой семьи. Преступник тот, кто ее похищает. Обменивающий свободу на видимость тихого счастья пребывает в заблуждении. Но тот, кто чувствует себя достаточно сильным, чтобы покарать преступника, является естественным судией. Наши предки дали нам монархов, мы же требуем свои права назад и учреждаем над ними еще более высокий суд.

— И вы судите справедливей, чем монархи?

— Наше общество более многочисленно, и все участники его свободны. Приговоры мы выносим не по настроению.

— Монарху, как ты мне говоришь, наши предки подчинили себя добровольно. Они передали ему свои прирожденные права для того, чтобы он осуществлял их для своих подданных и сам также использовал их. Кто дал вам власть снова напоминать монарху об этих правах? Кто поручится за истинность ваших чувствований и справедливость приговоров? Недовольные правлением, принимаете вы ваше настроение за всеобщую потребность, не признавая иного закона, кроме собственного своеволия, вселяете вы в человечество, не способное собой управлять, мучительный страх быть подчиненными некоему чуждому, неизвестному им произволу.

— Ах, Карлос, как мало ты нас знаешь! По доброй воле отказываемся мы от счастья, которому посвящена обычно человеческая жизнь. Ради служения людям, которые нас ценят, которые во всеуслышание прославляют нашу дружбу, задались мы прекрасной целью возвышенных сердец вести их за собой из тиши домашнего очага в бессмертные дали. В течение долгих лет посвящали мы себя этому занятию безраздельно, немало трудов ушло на исправление многочисленных ошибок, но взор наш становился острей благодаря единству наших целей и горячей поддержке многочисленных сторонников. Не требуя от жизни радостей, различаем мы свет там, где очи других видят только тьму. Поверь мне, Карлос, — продолжал он, полуобняв меня и обращая ко мне горящий небесным огнем взор, — также и ты однажды с полным доверием признаешь нашу правоту. Священные перси одиночества даруют человеку возвышенные мысли, из сокровенной глубины ночи прозябают божественные ростки, и они тянутся втайне, будто руки, через всю планету совершенно свободно, не ведая ни нужды, ни давления обстоятельств, ни губительного дыхания случайностей, но одно лишь бесконечное счастье!

Удивленный и покоренный, позволил я старцу себя обнять.

— Приблизьтесь же, братья, — продолжал старец, — и примите клятву любви из его уст!

В этот миг все принялись обнимать и целовать меня и наконец подвели к клятвенному алтарю. Положив руку на крест, одурманенный напитком из кубка, опустился я, в окружении всех братьев, к подножию алтаря, мне обнажили руку, укололи ее кинжалом, и кровь моя потекла струйкой в подставленную чашу.

Наконец старец обнял и поцеловал меня еще раз.

— Ступай же теперь, сын мой, — сказал он мне, — и прими дар, который ты заслужил.

Любезный граф, позвольте мне на миг вновь умолкнуть. Если я пал, то случай мой можно извинить. Все чувства мои были одурманены, и страсти мои, когда им дана была воля, изнурили меня и притупили мое восприятие, придав смутность воспоминаниям.

Потрясение, пережитое мною в миг постижения некой чудовищно постыдной цели, было мимолетно: чем больше преступление, тем неприметней оно кажется тому, кто его совершает.

Я чувствовал себя так, как если бы новая, полнокровная жизнь открылась передо мной и все картины вокруг меня были насыщены красками величайшего наслаждения, которое мне когда-либо доводилось испытать. Вспомните мое воспитание. Рано увлекшись женщинами, я слишком поздно научился их любить.

Меня опять вывели из помещения, и братья разошлись. Якоб сопроводил меня наверх и показал калитку, ведущую в сад. Полдень еще не наступил, и бальзамическая влажность ночи боролась с нарастающей утренней духотой. Море ароматов зримо перекатывалось нежными туманными облаками от одного куста к другому; всеобщая жизнь и шевеление занимали и поглощали прочие чувства, как если бы я увидал этот мир впервые. Блуждая по саду в одиночестве во власти дивных предчувствий, позволил я своему воображению строить новые вереницы образов, не задумываясь о том, что со мной будет. Счастливейшее настроение для любви!

Сад был немного запущен, но благодаря одичанию к нему вернулась его природная красота. Защищенные пышной листвой от знойных солнечных лучей, лимонные деревья разрослись, образовав густые заросли; бесчисленные ручейки проложили себе путь сквозь неизменно свежий дерн, и ветхие развалины разрушенных беседок еще вели неприметную борьбу с пышным натиском вьющихся растений. Вечно ясное и вечно холодное небо, казалось, приковало свой взор к роскоши этой романтической долины. Теплые ароматы веяли меж деревьев, обремененных плодами, которые проглядывали сквозь листву, словно нарисованные яркими, свежими красками. Все приглашало вкусить удовольствие, все, казалось, принадлежало к сокровенным, тихим глубинам райского сада, где почивает сам Господь.

О, если бы возможно было теперь воскресить волнующий танец тех волшебных картин, которые в любом возрасте моей протекшей жизни представали предо мной с неизменной яркостью! Сознание мое словно плавало в неком чудесном сне, но я испытывал притом подлинное наслаждение. Прошлое казалось погруженным в розовеющую дымку, из которой настоящее проступало все ярче и ярче, как первые лучи утреннего солнца. Я расположился на укромной поляне. Тихое жужжание насекомых, журчание ручья неподалеку, пение одинокого соловья, яркие солнечные блики в листве — все это завладело моими мыслями, подобно красноречию мудреца. Разве не удивительны пути моей судьбы, любезный С**, которая, словно желая меня разочаровать, постоянно противоречила пробуждаемым ею чувствам, способствуя возникновению все новых обстоятельств? Это божественное настроение, которым с такой чистотой и ясностью дышит одна лишь безмятежная невинность, явилось причиной сладострастного опьянения, привкус которого до сих пор дурманит мою душу.

Я все еще сидел, охваченный мечтами, под деревом и наблюдал плавное покачивание его ветвей, как вдруг заслышал вдали звуки музыки. Невидимый музыкант приближался ко мне, играя, и наконец остановился, когда я мог уже отчетливо распознать мелодию. Расстояние, казалось, было выбрано, чтобы усилить впечатление. Это были тихие вздохи, мелодически издаваемые флейтой, томные стоны, вырывающиеся из стесненной вожделением груди, жалобы неразделенной любви, которые музыка преобразовывала в единую проникновенную песнь, что заставила кровь вскипеть в моих жилах. Грудь моя воздымалась мощно и болезненно, чтобы вместить в себя все; сознание мое было затуманено, я не помнил самого себя и воспринимал мелодию не через слух, но через некое общее впечатление чувств. Взглянув через правое плечо на тропу, что привела меня сюда, я увидел приближающуюся ко мне поразительно стройную, грациозную женскую фигуру, закутанную в белые одеяния. Мелодия продолжала литься, и накидка, прикрывавшая грудь незнакомки, плавно вздымалась. Лицо девушки порозовело от смущения, застенчиво взглянув на меня, она осталась стоять. Какая утонченность в каждом жесте! Притом что поступь ее была неуверенной и робкой, облик ее в целом отличала величественность прекрасной статуи, искусно изваянной, но не жеманной. Она приблизилась отрешенно, и только взору художника было дозволено упиваться красотой плавных линий и нежных форм девственного тела.

Она подошла ко мне и отбросила накидку. Я с неизменным трепетом вспоминаю этот миг. Любезный граф, никогда в жизни не встречал я очей, подобных ее очам, и уст, подобных ее устам! Каких только красавиц я до тех пор не знал! Я был рожден сладострастным. Из многих я выбирал тех, в ком наиболее нежные и пышные формы льстили моему восприятию. В моей душе постепенно сложился идеал, который оставался недосягаемым. Но здесь передо мной был более чем идеал[150]. Здесь была в высшей степени женственная натура, в неисчерпаемой полноте ее бытия. Глаза незнакомки сияли влажным жаром, растворенным в росе сладострастия: от ее расплавленного ясного лба, от алеющих предвкушением щек, от волшебного трепетного рта ощутимо текло жгучее пламя, которое возбуждает, не неся конечного насыщения, и обещает более, чем возможно взять. Пламя это тут же перекинулось на меня, и долго спавшие, пребывавшие в оцепенении, но никогда не умиравшие ощущения и желания потекли в тихом содрогании через все мои члены, глубокие судороги пронзили все мои жилы, и я простер руки навстречу неизвестному созданию. Женщина подошла ближе, села рядом со мной и распустила длинное покрывало, которое окутывало ее до самых ног. Она становилась все прекрасней и пылала сильней и сильней от возраставшей в ней жажды наслаждения. Пышная волна шелковистых, блестящих волос освободилась из-под накидки и пролилась стыдливо и стремительно, ревниво прикрыв обнаженную грудь, но жар, пылающий в сердце, вздымал ее сильней и сильней, заставляя выглядеть воплощением блистательного соблазна.

Обольстительное создание извивалось, полностью освобождаясь от покровов. Из облака одежд показалась нога, белое колено чуть розового оттенка. Более прекрасных, округлых, чистых очертаний не мог бы представить ни один художник, — богатейшее воображение было бы тут бессильно. Наконец протянула она ко мне руки, я ощутил горячий жар объятий, и глаза мои ослепило жгучее сияние ее глаз, дрожащие, влажные, благоуханные губы горели на моих жаждущих устах. Она сорвала с меня одежду, моя грудь утонула в ее теплой, обнаженной груди, все чувства мои кипели, каждая капелька крови, казалось, рвалась наружу. Лицо мое склонилось было к ее коленям, но она вновь притянула меня к своей груди, руки ее блуждали — и я пал.